Hyperboreus is an academic journal of classical scholarship publishing research in all areas, including papyrology, epigraphy and the arts. Priority is given to studies with a clear argument based upon interpretation of primary sources as well as to publications of new materials.
В дополнение к нескольким уже известным эпиграфическим памятникам, свидетельствующим о культе М. Випсания Агриппы как бога-спасителя, публикуется надпись из Ларисы, которая, очевидно, была высечена на небольшом посвященном ему алтаре.
Copyright (c) 2026 https://creativecommons.org/licenses/by/4.0
Боспорский воин Аполлоний и его поэт (КБН 119). II [Alexander Gavrilov. Der Bosporaner Apollonius und sein Dichter (CIRB 119). Teil II]
[2. Teil] Als einziger irreführender Fehler beim Abschreiben des Textes CIRB 119 durch den Steinmetzen stünde die überlieferte Schreibung MOYNOY in der Z. 12 der Inschrift (bzw. V. 10 des Gedichts) anstatt des durch eine Konjektur Latyschevs eingeführten νῦν οὐ. Trotz einer großen Akzeptanz bei den Herausgebern scheint dieser Vorschlag weder paläographisch noch stilistisch gelungen. Die überlieferte Lesung MOYNOY deutet der Vf. vielmehr als μοὖν (Ergebnis einer Verschmelzung von μὴ οὖν) οὐ. Nach der Überprüfung verschiedener Möglichkeiten wird vorgeschlagen, μὴ neben der Spezial-Negation οὐ als (mehr oder weniger) pleonastische Verbindungspartikel im Rahmen des ersten Kolons der Z. 12 (also nicht im Apodosis-Satz Z. 12-13 als Ganzes) anzusehen. Die mit diesem μὴ οὖν eingeleitete Aussage – genau in der Art der aristotelischen Sentenz über die Natürlichkeit der Liebe zu sich selber (Pol. II 5. 1263 a 41 sqq.: μὴ γὰρ οὐ μάτην τὴν πρὸς αὑτὸν αὐτὸς ἔχει φιλίαν ἕκαστος, ἀλλ’ ἔστι τοῦτο φυσικόν) – beinhaltet vorsichtig bejahenden, also einen intellektuell höflichen, Sinn. Dass <ἕξει> in der Z.12 – zeugmatisch – aus dem nachfolgenden ἕξουσι aus der Z. 13 ermittelt werden musste, gilt sowieso. μ(ὴ) οὖν οὐ κελαινὸς οἶκος, ἡρώων δέ σε ἕξουσι σηκοί heisst dann: “Das schwarze Haus doch wohl nicht – dich werden die Haine der Heroen haben”. Die poetischen bzw. rhetorischen Mittel rekapitulierend verficht der Vf. die Ansicht, dass das Gedicht literarisch sorgfältiger und stilistisch origineller ausgearbeitet ist, als es zunächst scheinen mag. Die im ersten Teil des Aufsatzes durchgeführte Analyse des Hapax ῥομβίζω sowie die Ermittelung der Form der vorsichtigen Behauptung im ersten Kolon der Z. 12, die aus der Sprache der Intellektuellen stammt, verdeutlichen an sich, dass die Sprache des Gedichts anspruchsvoll genug gestaltet ist.
В известном пассаже из “Государства” Платона Сократ сравнивает три своих наиболее радикальных политических проекта и предполагаемую возмущенную реакцию на них с тремя волнами (τρικυμία). Самой большой и опасной должна оказаться третья “волна” предложение, что править должны философы. Автор предполагает, что Сократ имеет в виду цунами явление, неоднократно происходившее в Эгеиде в историческую эпоху. Хотя о цунами говорят как об одной гигантской волне, в сущности это последовательность волн, чаще всего три, и в греческой трагедии можно найти свидетельства того, что о тройной структуре цунами было известно.
Some Remarks on the Earth in Plato’s Phaedo
Платон в “Федоне” использует образ двенадцатигранника, объясняя форму Земли. Обычно этот пассаж встречает недопонимание и недооценку. В статье доказывается, что слова о Земле в форме двенадцатигранника следует понимать буквально. Каждая из его пятиугольных поверхностей может рассматриваться как впадина в Земле, покрытая воздухом; одна из них — бассейн Средиземного моря. Каждая такая впадина, согласно Платону, представляет собой единственно видимую её обитателями часть Земли. Сферическая поверхность истинной Земли складывается из всех таких впадин с их воздушным покрытием. Жителей впадины Платон сравнивает с обитателями морского дна. В статье предлагается эмендация пассажа 109c5–6 (атетеза слов οἴοιτό ἐπὶ τῆς θαλάττης οἰκεῖν καὶ), в результате которой текст становится яснее. Пассаж об истинной и видимой Земле имеет нечто общее с аллегорическим рассказом о пещере в “Государстве”. Для лучшего понимания текста следует учитывать, что люди из других впадин в “Федоне” аналогичны людям за спиной у пленников в рассказе о пещере.
Irrtümer im Gerede der Menschen, oder kleine Textkritik zu Pindar Ol. 1, 28-29
Понимание стихов 28–29 первой Олимпийской оды Пиндара, и прежде всего слова φάτις (286), вызывает ряд трудностей. Их пытались преодолеть уже античные учёные, предлагая различные исправления. Автор статьи доказывает: (1) что чтение φάτις, представляющее собой lectio difficilior, является правильным; (2) что попытки изменить падеж формы φάτις неприемлемы по метрическим соображениям; и (3) что правильное понимание этого места достигается членением фразы с колоном после φάτις.
Scylax of Caryanda on the Bosphorus and the Straight at the Pillars
По утверждению Скилака из Карианды, сохранённому в поэме Авиена, пролив у Геракловых Столбов столь же велик, как и Боспор. В статье доказывается, что Скилак при этом имел в виду Боспор Киммерийский, а не Боспор Фракийский, и что такое уподобление мог сформулировать лишь человек, побывавший в обоих проливах. Выясняется также, что целый ряд утверждений древних географов о размерах Гибралтарского пролива был основан не на новых измерениях, а на формуле Скилака, не всегда правильно понятой.
Рец.: L. Rossetti (ed.), Greek Philosophy in the New Millenium. Essays in Honour of Thomas M. Robinson (Sankt Augustin 2004])
Rev.: Th. Hägg, B. Utas, The Virgin and Her Lover. Fragments of an Ancient Greek Poem and a Persian Epic Poem (Leiden 2003)
Προκιθαριστής [Nina Almazova: Προκιθαριστής]
The word προκιθαριστής is known only from epigraphical evidence: it occurs three times in the inscriptions from Miletus and Didyma dating from the end of I – III AD (IDid 182; 264; MDAI Ist. 15 [1965] 122). According to these inscriptions, the honorable duty of the procitharist was considered a priesthood for Apollo Delphinius fulfilled for a year by young people competent enough to be able to take part in musical competitions. Further conclusions are possible only from the analysis of the meaning of the prefix προ- in the compounds. (1) The meaning ‘playing publicly’ adds nothing to the word κιθαριστής (public performance is a musician's natural task). (2) ‘Playing for’ (Apollo) would duplicate the possessive genitive τοῦ Δελφινίου Ἀπόλλωνος and imply that Apollo is not capable of playing himself. Thus, the first two meanings prove unconvincing. (3) ‘Position before / in front’: a musician could hardly stand in front of other worshipers, for that would hinder their performance of the sacrifice. But he could move in front, either in a dance (that dancing with a stringed instrument was quite possible, we see from literary evidence and vase painting) or in a procession (though the musicians are in most cases pictured in the middle of a πομπή, αὐληταί coming first, followed by κιθαρισταί). (4) ‘Priority of order’: many terms with the prefix προ- mean an instrumental introduction, such as προαύλιον, προβολή, and even προοίμιον (Hesych. π 3328). The procitharist would perform a prelude; the most probable continuation would be a choral hymn. (5) ‘Priority of rank’: the meaning of ‘a chief, leading citharist’ suits well the honorable title mentioned in inscriptions. This meaning of προ- corresponds to that of πρῶτος (πρωτο-). In the inscriptions of I–III AD the term πρωταυλής, meaning evidently a conductor of a group of musicians, can be found. A taste for large ensembles seems to have spread over various spheres of musical practice in the Roman period. The reasons for preferring a leading citharist to a leading aulete in Didyma are to be sought in the peculiarity of the cult of Apollo. The second parts could be performed both by instrumentalists and singers (such as the well-known guild of μόλποι). As a chief musician the procitharist could occupy the first place at some stage of a ceremony as well as play the introduction. The preference for a youth over a mature master makes us suppose that such matters as his appearance, skill in dancing or ability to traverse the long distance from Miletus to Didyma could be of importance for his duties.
Les grammairiens latins sur la forme verbale pepigi
Квинтилиан и другие мастера литературной латыни (auctores summi) применяли pepigi параллельно с pactus sum как формы перфекта глагола paciscor. Отвечая тем, кто сомневался в обоснованности такого применения двух форм, Квинтилиан указал на древний глагол paco как общий источник всех названных глагольных форм (Inst. Orat. I, 6, 10–11). Между тем некоторые грамматики – во всяком случае, уже Флавий Капир, учивший во второй половине II в. н. э. – начали рассматривать форму pepigi как самостоятельный недостаточный глагол. Эта представление засвидетельствовано, помимо прочего, перечнями недостаточных (претерито-презентных) глаголов в учебниках Фоки (GL V, 437, 28–29) и Диомеда (GL V, 358, 27; 30). Марий Плотий Сакердос, учивший в Риме примерно в последней трети III в. н. э., предложил совершенно новое толкование формы pepigi. Коснувшись образования перфекта глаголов, оканчивающихся в презенсе на -go, и приведя в качестве одного из примеров глагол pungo с перфектом pupugi, он рядом с ним представил как формы одного глагола pango и pepigi. Возможно, Сакердос счел возможным связать эти формы воедино ввиду довольно близкого значения, которое они порою принимали. Pango мог обозначать сочинение поэтического текста, в то время как pepigi мог получать общее значение 'устраивать (дело)'. Сакердос, постоянно употребляя формы первого лица inveni, repperi, указывал тем самым на самостоятельность своих грамматических изысканий. Вместе с тем он не скрывал своих колебаний. Так, относительно парадигмы pango – pepigi он счел необходимым заметить, что некоторые грамматики рассматривали форму pepigi как самостоятельный недостаточный глагол (GL VI, 490, 29: defectivum tempore putant; cf. GL IV, 38, 26). Построения Сакердоса представляются, однако же, тем более рискованными, что некоторые особенности его грамматической доктрины выдают в нем человека, получившего воспитание преимущественно в греческой среде. Что касается указанной парадигмы, то следует помимо прочего принять во внимание, что комбинация форм pango – pepigi отсутствует в известных перечнях глаголов с удвоением морфемы в перфекте. Такие перечни представлены у Авла Геллия (Noct. Att. VI, 9), Фоки (GL V, 434, 15–20), Диомеда (GL I, 367, 30–368, 3) и Харизия (318, 18–319, 1 Barw.). Хотя Харизий не упомянул парадигму pango – pepigi в перечне глаголов с удвоением в перфекте, тем не менее в другом параграфе и он представил собственную смелую комбинацию интересующих нас форм. Существенно дополняя набросанный вчерне Диомедом перечень глаголов, имевших каждый по две различных формы перфекта, он, видимо, неожиданно припомнил одновременно парадигму pango – pepigi, представленную в учебнике Сакердоса, и некоторые примеры перфекта panxi от глагола pango. Таким образом, у него возникла парадигма pango – pepigi – panxi (323, 1–9 Barw.). Возникает, однако, закономерный вопрос, не подвело ли здесь Харизия недостаточное чувство подлинного латинского слова. Присциан неоднократно приводит сочетание форм pango – pepigi, когда в своих Institutiones Grammaticae описывает трансформацию корневого гласного в перфекте. Затем, однако, коснувшись сложных глаголов, образованных от pango, перфект которых нигде не показывал удвоения морфемы, он стал осторожнее определять отношение названных форм. Он нарочито сослался на Харизия, который указывал две формы перфекта от pango, т. е. pepigi и panxi (GL II, 523, 23). Далее, подобно Квинтилиану, он связал в свою очередь форму pepigi равно с древним глаголом “pago” (= paco) и с формой презенса paciscor (GL II, 523, 24). В своем комментарии на “Энеиду” он приводит pegi в качестве формы перфекта глагола pango, добавляя к нему, однако, и pepigi (GL III, 513, 29).
Квинтилиан и Дионисий Галикарнасский о греческих эпиках [Elizaveta Varganova: Quint. Inst. X, 1, 52–54 and Dion. Hal. De imit. II, 2–4]
As early as the 16th century, scholars were already noticing that in his analysis of Greek literature, Quintilian is much indebted to Dionysius of Halicarnassus – the extant epitomized version of De imitatione II and Inst. X, 1, 46–84 show close resemblance. Nowadays there is still no opinio communis about the relation between Quintilian and Dionysius, although some commentators tacitly approve the theory of common source set forth by L. Radermacher. In this article, the Greek and Latin characteristics of epic poets (Hesiodus, Antimachus and Panyasis) are compared, as their similarity is the most apparent. Quintilian’s characterization is obviously more profound and versatile. He discusses the merits and demerits of each poet, while the Greek text of epitome contains laudable characteristics only. Quintilian’s criticism not only demonstrates his own personal likes and dislikes (e.g. for the austere manner of Antimachus), but also shows his practical experience as a teacher and a reader (cf. his reproach on Hesiodus with lack of sublimity and abundance of names). And as long as we admit Quintilian’s censorious remarks to be self-dependent, while his positive comments are very similar to the Greek text, we can assert that it was already the epitomized text (most likely in the form of a textbook, without an author’s name) which he read and used as a source for his treatise. The absence of direct references to Dionysius confirms this assumption. The differences between Inst. and De imit. evolve when the Roman critic interprets the text of the epitome or gives his own opinion. Thus, there is no need to allege a common source for Quint. Inst. X, 1, 52–54 and Dion. Hal. De imit. II, 2–4.
Platonic Paideia in the Neronean Setting: Persius' Fourth Satire
Статья посвящена анализу четвертой сатиры Персия с точки зрения возможности отражения в ней реальных политических событий времени Нерона. Первая часть сатиры (ст. 1–22) представляет собой травестию тем, образов и мотивов (псевдо-)платоновского диалога “Алкивиад Первый”, но если в греческом тексте предпринятая Сократом в отношении Алкивиада эротико-политическая пайдея заканчивается успехом, то у Персия она терпит неудачу. Отношения Сенеки и его воспитанника Нерона в период т. н. “золотого пятилетия” его правления (54–59 по Р. Х.) воспринимались, а отчасти и задумывались (что явствует из писаний самого философа – De Vita Beata 27, 5) как римская параллель к платоновской коллизии Сократ–Алкивиад. Сатиризацией этой последней поэт выразил неодобрение оппортунистической, с его точки зрения, педагогике Сенеки как “ложного Сократа” при молодом императоре. Вторая часть сатиры (ст. 23–52) посвящена интерпретации дельфийской заповеди “Познай самого себя” и должна быть увязана с обвинениями Сенеки делятором Суиллием Рубом в безнравственности, приведшими к суду над самим обвинителем (Tac. Ann. 13, 42 sq.). Поэт осмеивает псевдо-моралистов, яростно порицающих пороки других и при этом не способных осознать свои собственные. Сопоставление с процессом над Суиллием Рубом позволяет датировать сатиру 58 годом по Р. Х.
Quid melius Roma? Die Einzigartigkeit der vita urbana in den Augen Ovids
Овидий не раз обращается к теме изысканного образа жизни в Риме августовской эпохи. Судьба вынудила поэта рассматривать эту тему с двух позиций: в любовной лирике – с точки зрения римлянина, наслаждающегося всем, что предлагает метрополия; в произведениях периода изгнания – глазами ссыльного, тоскующего по Риму и противопоставляющего его якобы чуждым всякой культуре Томам. Утонченный городской стиль жизни Овидий представляет как комплексное явление, охватывающее язык, образование, формы общения, внешний вид, заботу о теле и о красоте, а также архитектурное окружение. Высказывания поэта о vita urbana вписываются в контекст духовной жизни августовской эпохи, отвечая тенденции тех лет к возрастанию значения частной жизни, согласуясь с актуальным при жизни Овидия интересом к утонченности и, вместе с тем, затрагивая общечеловеческие отношения, выходящие за пределы узкого историко-культурного контекста.
Hor. Epist. 1, 19, 29: Alcaeus rebus et ordine dispar
В статье предлагается понимание существительного ordo (Ног. Epist. 1, 19, 29) как ‘сословие’, ‘положение в обществе’: таким образом, различие содержания в стихах Архилоха и Алкея Гораций объясняет именно их различным социальным статусом.
Автор прослеживает шаг за шагом творческий путь Горация, отмечая особенности каждого этапа этого пути и рассматривая подход поэта ко всем жанрам, в которых он работал. Таким образом оказывается возможным приблизиться к пониманию того, как Гораций стал голосом Рима.
Танатос: к характеристике одной группы эллинистических терракот [Roman Stoyanov: A Group of Hellenistic Terracotta Figurines]
This article addresses a group of terracotta figurines of Thanatos not mentioned or reproduced in LIMC. The majority of them were found in the Necropoleis of Tauric Chersonesos (pl. 1–2) and Callatis-Mangalia. The figurines were originally painted. Traces of paint, chiefly in white, red and blue, are still discernible in certain areas on the surface of the statuettes. According to the color of the clay, the group can be divided into two variants – gray and brown clay terracotta. The interpretation of materials from cemeteries suggests that the figurines date to within an interval from the third quarter of the fourth century to the third century BC. It is argued that the Thanatos figurines were produced in Chersonesos or Callatis, and that these two poleis were centers of expansion of the burial cult with Thanatos among Greek settlements of the northwest Black Sea coast.
Автор предлагает конъектуры к текстам комедий Менандра “Земледелец”, “Брюзга”, “Герейский суд”, “Кифарист”, “Остриженная”, “Самиянка”, “Сикионец”.
Надгробие с рельефом сюжета “загробной трапезы” и надписью из раскопок Ольвии [Pavel Diatroptov: A Gravestone Relief Depicting a Funeral Banquet From Olbia]
The author publishes a gravestone from Olbia with an inscription and a relief depicting a funeral banquet. In all probability the relief is a late fourth-century Athenian work, while the inscription was added in Olbia in the earlier half of the third century BC.
Needham Research Institute, Cambridge Существует потенциальная двусмысленность в интерпретации платоновского различия между умопостигаемым и чувственно воспринимаемым применительно к двум сферам бытия. Можно противопоставлять (а) конкретную вещь (этот красивый предмет) и тип, к которому она принадлежит (красота) или же (б) два разных рода самих типов (например, красность и треугольность). Выбор чреват далеко идущими последствиями. В первом варианте оговорки Платона относятся к познаваемости отдельных вещей, во втором – распространяются на чувственно воспринимаемые типы вещей. Аристотель ограничивается первым вариантом, приписывая Платону довод на основании омонимии – что чувственно воспринимаемые вещи именуется в соответствии с Идеями (например, эта красная вещь – в соответствии с Идеей красности). Между тем в текстах самого Платона обнаруживается определенная амбивалентность, за которой, скорее всего, кроется не путаница, а риторическое преувеличение. Таковы, как кажется, известные пассажи из “Государства” (529 b–c) и “Филеба” (59 a–b), на основании которых многие читатели Платона сделали вывод о его безоговорочно негативном подходе к чувственно воспринимаемым явлениям. Лучшим свидетельством против такого вывода является, разумеется, “Тимей”, где постулирование умопостигаемой Идеи огня соединяется в платоновской космологии с рассмотрением форм, которые должны быть свойственны огню и другим простым телам.
Инсценированная софистика в “Алкестиде” Еврипида (Alc. 509 sqq., 1008 sqq.) [Alexander Gavrilov: Inszenierter Paralogismus in der euripideischen Alkestis]
Die beiden Szenen, in denen erst Admet Herakles (509 sqq.) und dann Herakles Admet über die wahre Situation täuschen (1018 sqq.), enthalten wegen der Nähe des Todes Gedanken über das Sein und die Zeit. In der ersten Täuschungszene möchte Admet sein extremes Leid einerseits vor dem Gastfreund verbergen, andererseits wäre es jedoch ein Sakrileg, das Gedenken an die edle Frau durch eine lebensfrohe Lüge zu beleidigen. Dabei ist Herakles zwar unwissend, aber nicht völlig, da die äußeren Zeichen der Trauer im Hause Admets offenkundig sind und vom Hausherrn bestätigt werden (V. 513). Das gibt dem Dichter die Möglichkeit, seine Virtuosität zu beweisen und dem Publikum das menschliche Verfallensein an die δόξα vor Augen zu führen. Der Verf. verfolgt Vers für Vers (öfter mit textkritischer Diskussion) die Technik der suggestio falsi, die mit einer dialektischen Formel im V. 519 / 521 eingeführt wird, wo ἔστι sich nicht auf den toten Körper oder auf eine Art von Quasi-Dasein nach dem Tode beziehen kann, also einfach Lüge ist, welche jedoch von dem unverhüllten οὐκ ἔστι gänzlich überschattet wird. Es folgt eine philosophisch anmutende These, nach der eine zwingend verursachte Konsequenz schon vor ihrem Eintreten gilt. Als Herakles daraufhin erklärt, man dürfe das traurige Ereignis nicht beklagen, bevor es eingetreten sei (προκλαίειν, V. 526), verunklart Admet die Tatsache des Todes seiner Frau mit einem Philosophem (V. 527) so stark, daß es in der Folge ein Leichtes für ihn ist, zu verhindern, daß der nachfragende Freund die Wahrheit begreift. Was die Quellen der angesprochenen bzw. vorausgesetzten philosophischen Ideen angeht, so findet der Verf. die alte Meinung nicht zufriedenstellend, Admet sei Herakliteer (V. 519), während Herakles, der Sein und Nicht-Sein streng scheidet (V. 528), die Position des Parmenides vertrete. Sowohl die Rede, in der Herakles einige Sätze ausspricht, die epikureische Gedanken vorweg zu nehmen scheinen (V. 779 ff.), wie sein Triumph am Ende des Stücks scheinen diese Annahme ad absurdum zu führen. Euripides evoziert keine philosophischen Lehrsätze wie das ‘Nur-Dasein’ des Parmenides (28 B 8, 13; 5 DK) oder ein Zeit-Paradox Zenons (Aristot. Phys. Z 239 b 33), oder das anaxagorische παρενδημεῖν (59 A 33 DK) vel sim. Mit größerem Recht könnte man hier von der Nachbildung der Atmosphäre philosophischer Disputationen sprechen, wie sie seit der Mitte des 5. Jhd. immer intensiver in Athen geführt wurden, und vor allem an die Antilogien im Geiste des Protagoras oder an den sophistischen Kampf gegen den “gesunden Menschenverstand” denken. Der Autor der Alkestis wurde von den Denkern beeinflußt, die sich (wie Korax und Teisias oder Gorgias) mit den Künsten der Dialektik und den Effekten der Rhetorik befassten. Indem Euripides von sophistischen Fangschlüssen Gebrauch macht, nimmt er in gewisser Weise den Geist des aristotelischen Organons vorweg. Die Mystifikationen der Alkestis zeigen, daß die Mechanik der Fang- bzw. Fehlschlüsse, die es erlauben, das Verhalten der Mitmenschen mit der Macht des Scheins zu manipulieren, Euripides in allem Ernst beschäftigt hat, da er nicht nur sophistische Freude an Paralogismen, sondern auch den Mut, diese philosophisch zu analysieren an den Tag legt.
По сообщениям Плутарха, Ипполита и Диогена Лаэрция, Анаксагор сравнивал размер Солнца с Пелопоннесом. В статье доказывается, что эта идея не безумна с точки зрения человека, считавшего Землю плоской. Располагая такими инструментами, как гномон, диоптра и клепсидра, и такими геометрическими познаниями, как свойства подобных треугольников и теорема Пифагора, Анаксагор мог произвести измерения и вычисления, позволявшие получить примерно такой результат.
Wahrheit für die Thessalier: Eine literaturtheoretische Simonides-Anekdote
Предостерегая юношей от беспорядочного чтения, Плутарх вспоминает апофтегму Симонида: кеосский поэт признал однажды, что “не обманывает” одних лишь фессалийцев – они, де, для этого недостаточно учены. В Фессалии и для Фессалии Симонид написал многое. Поэтому, начиная с Виламовица, анекдот считают чистой выдумкой. Поддержать авторитет Плутарха пытался Ван Гронинген: “обман” равнозначен сюжету; в фессалийских композициях Симонида якобы отсутствовали мифы. Принять эту гипотезу, помимо общих оснований (полноценный эпиникой без мифа едва ли возможен; наивной публике сказки нравятся больше поучений), мешают долгая сюжетная часть в единственном фессалийском эпиникии Пиндара и античные свидетельства об адресованной фессалийскому князю оде Симонида, с такой же обширной “partie mythique”. Однако и со скептиками трудно согласиться – хотя бы потому, что фессалийские стихи Симонида были знакомы его биографам. Признать аутентичным высказывание поэта в том виде, в каком его приводит Плутарх, видимо, невозможно. Попытка реконструировать подлинную мысль Симонида, трансформировавшуюся в известное Плутарху ироническое изречение, должна опираться на сравнительный материал: тема обмана часто возникает у авторов эпиникиев в связи с мифологическими сюжетами. “Обманывать” не означает “сочинять мифологические сюжеты”, но – “искажать предание”. Свободно варьируя миф, поэт убеждает слушателей, что его версия правдивее, историчнее. Каждый при этом изобретает свое средство убедить в истинности вымысла: Пиндар причисляет уверовавших к избранным, способным разглядеть неявное; Вакхилид, напротив, упирает на очевидность. Симонид сразу и хвалит своих заказчиков, и указывает на доступность истины. Фессалийцы могут быть уверены: рассказ поэта правдив, потому что обращен к слушателям прямодушным, имеющим все основания не доверять риторике. Таким людям поэт, умеющий искусно лгать, говорит только правду. Лесть, столь естественная у одописцев, плохо совмещалась с образом иронически настроенного мудреца (каким мы видим Симонида в “Гиероне” Ксенофонта). Ранняя биографическая традиция трансформировала слова лирика о правде для простосердечных фессалийцев в анекдот о мудром поэте, не удостаивавшем неучей своего обмана.
Solar Light and the Symbolism of the Number Seven
Широко распространенное в древних культурах символическое применение числа семь обычно возводят к представлению о семи планетах. Судя, однако, по дошедшим текстам, символика числа семь предшествует представлению о семи планетах, и скорее само это в высшей степени специфичное представление сформировалось под влиянием укорененной привычки придавать значение числу семь. Вместе с тем в ряде древних текстов это число тесно связывается с солнцем. В “Одиссее” Гелиосу принадлежит по 7 стад коров и овец. Ему приписывали по 7 сыновей и дочерей. Его статуя на Родосе была высотой в 70 локтей. В Ведах неоднократно говорится о 7 конях, запряженных в колесницу Солнца. Уже у шумеров солнечный бог, юный Уту, дает в помощь Гильгамешу 7 воинов. Другой текст говорит о “реке Уту, имеющей 7 устьев”. Гудеа, правитель Лагаша, строит для Нингирсу храм, состоящий, по одному толкованию из 7 этажей, по другому – из каких-то иных 7 блоков. Между тем описание самого Нингирсу очевидным образом включает черты солнечного бога. Число семь мерит столь важный период в движении Солнца, как прохождение от солнцестояния к солнцестоянию. Все упомянутые выше народы имели лунный календарь. Удалившееся от них зимой Солнце возвращалось к ним через шесть месяцев – на седьмой. Как показывают тексты, именно так сказали бы и греки, и шумеры. Тесная и специфическая связь Аполлона с числом семь свидетельствует, наряду с другими данными, о том, что причастность этого бога к небесному, в частности солнечному свету действительно является исторически важной его характеристикой (как полагали многие ученые XIX века в отличие от большинства ученых XX века). Однако эта связь не доказывает его восточное происхождение. Роль семерки в культе Аполлона и рассказах о нем легко могла быть заимствованным дополнением к сложившемуся уже образу.
Учитывая вариативность и адаптивность греческих мифов, не удивительно, что сцена выкупа Гектора, архаическая литературная версия которой доступна нам лишь по “Илиаде”, никогда не воспроизводилась в точности так же, как у Гомера. Поколения певцов вносили изменения в повествование, как, в свою очередь, и художники. Текучая повествовательность эпоса застывала, превращаясь в отдельные картины; ограничения, накладываемые размерами и формой, существенно влияли на создание композиций в изобразительном искусстве. Визуальную интерпретацию сюжета можно проследить начиная с VI века – главным образом по афинской расписной керамике, позднее и на другом материале. В архаическую эпоху художники изображали процессию слуг с дарами, неуместную в гомеровском повествовании; позднее, под влиянием аттической трагедии, распространенным мотивом стало взвешивание тела Гектора. Художники разрабатывали собственные методы для изображения впечатляющих образов этого эпизода.
Thomas McEvilley, The Shape of Ancient Thought (New York: Allworth Press, 2002). Pp. xxxvi+732.
Комплекс керамики второй четверти IV – середины III вв. до н. э. из северо-восточного района Херсонеса Таврического [Roman Stoyanov: Ceramic Deposit of the Second Quarter of the 4th – mid-3rd cent. BC from the North-Eastern Sector of Chersonesos]
The present article is based on the finds from the Ceramic Deposit of Well “k–4” excavated at the North-Eastern Sector of Chersonesos. In 1989, during excavation of block III, a well packed with pottery debris was found under the floor in the northwestern part of room “α”. The fill of the well consisted of 5 different layers. Layer 1 contained materials of the first half of the 4th cent. AD. During that period the well was covered and used as a household pit. Layer 2, devoid of any cultural materials, was constituted by marl with fragments of carboniferous limestone. Various groups of finds point out that the complex of the 3rd Layer was formed in the last quarter of the 4th – first half of the 3rd cent. BC. Layer 4 consisted of yellow marl with fragments of carboniferous limestone and two fragments of Attic black-glazed vessels dated to the turn of the 4th/3rd – first quarter of the 3rd cent. BC. Analysis of the ceramic complex of the 5th Layer showed that its fill goes back to the second and third quarters of the 4th cent. BC. On the basis of the presented studies of the Ceramic Deposit the author dates the building of the Well “k–4” to the second quarter of the 4th cent. BC. In the late 4th – early 3rd cent. BC the well was covered during reconstruction of the North-Eastern Sector; afterwards it was used as a household pit until the 4th cent. AD.
The Evangelist and the Revisers: Revision and Counter-Revision in Matthew 27 and 28
Рассказ Матфея о воскресении Христа и событиях, непосредственно следующих за этим, рассматривается в статье на фоне бытовавших в то время рационалистических интерпретаций мифов, которые могли склонить разные слои потенциальной аудитории евангелиста в пользу широко распространенной среди иудеев версии о похищении тела Христа (§ 1). Высказывается предположение о том, что Матфею были хорошо знакомы приемы подобной рационализации и он не только сумел изобразить рационалистическую версию о воскресении как намеренную клевету современников (§ 2), но и проявил еще большую виртуозность, представив дело так, что первоначальная версия иудеев была изобретена ими еще до воскресения, чтобы предотвратить эффект предполагаемого чуда (§ 3). Чтобы создать ощущение правдоподобности настоящего чуда, евангелист, кроме вызывающего благоговейный трепет стиля изложения, вводит в сюжет интригу и наделяет персонажей характерами и речевыми особенностями, подходящими для каждого из участников действия.
Ovids Penelope: Zu seinem ersten Heroidenbrief
В древности Пенелопа служила образцом супружеской любви; лишь немногие решались сделать ее предметом насмешек. Овидий, в других случаях не чуждающийся пикантности, к их числу, однако, не принадлежит. Пенелопа, открывающая ряд его “Героид”, безупречна, она – univira в соответствии со строгими нормами римской морали. Впрочем, в двух отношениях трактовка образа Пенелопы у Овидия отступает от гомеровской; меняются при этом и сообщенные Гомером “факты”. Во-первых, Пенелопа Овидия, – пусть и обнаруживая чрезвычайную искушенность в риторике, откуда она черпает все возможные средства, чтобы, разжалобив мужа, побудить его к скорейшему возвращению домой, – решительно отказывается прибегать к каким-либо уловкам. Перед нами совершенно простодушная женщина, чуждая лжи и обмана: ткацкий станок лишь помогает ей скоротать долгие ночи, а не служит средством обвести вокруг пальца женихов. Во-вторых, у Овидия, в отличие от Гомера, Пенелопа оказывается склонной к решительным действиям. Она сама, не дожидаясь помощи богини, побуждает сына отправиться в путешествие, чтобы узнать что-то об отце. И главное: она пишет наше письмо (“Улиссу, адрес неизвестен”), распространяя бесчисленные копии с него по всему миру; эта чрезвычайно благоразумная и целесообразная мера напрасно вызывала у филологов иронию. О практичности Пенелопы свидетельствуют, в числе прочего, точные сведения о женихах и прислуге, которые она сообщает мужу на случай его возвращения. Современные интерпретации, согласно которым Пенелопа после двадцати лет обманутых надежд движима сексуальным влечением или отчаялась найти “элегический” идеал вечной любви, не находят подтверждения в тексте Овидия. Она с триумфом выдержала многолетнее испытание и осталась для Улисса женой, о которой только можно мечтать.