Hyperboreus is an academic journal of classical scholarship publishing research in all areas, including papyrology, epigraphy and the arts. Priority is given to studies with a clear argument based upon interpretation of primary sources as well as to publications of new materials.
Copyright (c) 2026 https://creativecommons.org/licenses/by/4.0
Hyperborei vol. I–X auctores alphabetico ordine dispositi
Prosopographia classica Petropolitana (PCP)
Bibliotheca classica ставит перед собой задачу создания базы данных с краткими биографиями антиковедов, судьбы которых на протяжении трех последних столетий тесно связаны с Петербургом. Предполагается ради охвата большого круга лиц создать не столько обстоятельные и индивидуально написанные, сколько легко обозримые и надежно выверенные статьи, облегчающие дальнейшие биографические разыскания.
BIBLIOTHECAE CLASSICAE QUORUNDAM PROPOSITORUM DESCRIPTIONES BREVES
Zu einem bibliographischen Projekt der Bibliotheca Classica Petropolitana: Indices zu ŽMNP (Zeitschrift des Ministeriums für Volksbildung)
Журнал Министерства Народного Просвещения (ЖМНП) издавался с 1834 по 1917 г. Помимо официальной части, где публиковались распоряжения и приказы Министерства Народного Просвещения, в нем печатались статьи по философии, истории (русской и всеобщей), истории образования, рецензии на новые книги и т. д. В 1873 г. в журнале был образован отдел классической филологии. В рамках библиографического проекта Античного кабинета начато составление разнообразных указателей к статьям, посвященным классической древности. Краткие резюме и индексы (по областям антиковедения, античным и новым авторам, географическим именам и проч.), составляемые автором статьи, призваны облегчить пользование богатствами важнейшего журнала дореволюционной России.
Alexander I. Zaicev und die westliche Forschung
Статья знакомит читателей, не владеющих русским языком, с жизнью и творчеством петербургского филолога-классика А. И. Зайцева (1926–2000), чьи труды в настоящее время сравнительно мало известны на Западе. Благодаря необъятной эрудиции А. И. Зайцев еще в молодые годы приобрел славу всезнающего мудреца. Его научные интересы охватывали индоевропейское литературоведение, языкознание, фольклористику, греческую философию и науку, религию и мифологию, политическую историю и эпиграфику. Каждая изданная им работа представляет собой результат многолетних тщательных исследований. Весь арсенал знаний использовался при разработке таких ключевых для Зайцева тем, как становление греческой цивилизации, происхождение гексаметра, исследование мифа и волшебной сказки. Ставя самые широкие культурно-исторические проблемы, Зайцев всегда опирался при их решении на традиционную филологическую интерпретацию текста. Традиционализм в сочетании с готовностью постоянно учиться новому, подвижническое отношение к науке сделали А. И. Зайцева примером для его многочисленных учеников.
Projekt “Nachträge zum Glossarium von du Cange”
В Петербургском филиале Архива РАН (фонд 126, оп. 2, № 1–50) находятся материалы Комиссии РАН по русско-византийским связям и Комиссии РАН по переизданию Словаря среднегреческого языка Дюканжа (существовала с 1 июня 1918 г. по 30 марта 1930 г.). Хлопоты по утверждению Комиссии начались 5 февраля 1923 г.; первое заседание состоялось 11 апреля того же года; работы продолжались до 1929 г. За это время усилиями ученых, живших в разных городах, была создана картотека, которая насчитывает 28 679 карточек с выписками из отобранных Комиссией 47 византийских писателей. Словарь был задуман как отражающий специально особенности среднегреческого языка; общеупотребительные слова включать не планировалось. С самого начала возглавлявшему Комиссию академику Ф. И. Успенскому в координации работ помогал профессор В. Н. Бенешевич, впоследствии член-корреспондент АН, трагически погибший в 30-е гг. Он вел переписку с сотрудниками, согласившимися принять участие в проекте, но далеко не всегда проявлявшими образцовую исполнительность. К числу таких талантливых, энциклопедически образованных и в силу широты своих интересов отвлекающихся на другие темы ученых относится Владимир Борисович Шкловский, брат писателя Виктора Шкловского, погибший в начале 30-х гг. на Соловках. В статье публикуются два его письма (28 апреля 1926 г. В. Н. Бенешевичу и 28 марта 1929 г. И. И. Соколову). Больше всего карточек представил в Комиссию Борис Константинович Ордин, о котором известно чрезвычайно мало. Он расписал 16 авторов; в архиве сохранились 15 682 карточки и две тетради, в которых он записывал возникавшие по ходу работы вопросы и ответы В. Н. Бенешевича. Тетради позволяют увидеть, как проходила работа в Комиссии, какие вопросы обсуждались по существу, какие принимались решения в каждом конкретном случае. Сохранившиеся официальные протоколы Комиссии (фонд 126, оп. 2, № 3) такой информации, естественно, не включают. Как можно видеть, среди обсуждавшихся вопросов некоторые представляют собой несомненный интерес, например, реконструкция формы именительного падежа, особенно "исконных" для Малой Азии имен, таких как ᾽Ιοῦ, которое встречается в надписях начиная с IV в. до н. э. В 1928 г. академик Ф. И. Успенский умер. Комиссия просуществовала еще несколько месяцев и была закрыта. В. Н. Бенешевич через 7 лет после этого был расстрелян. Все годы своего существования Русско-византийская комиссия влачила трудное, в том числе и с финансовой точки зрения, существование. Тем не менее, благодаря созданию проекта "Дополнений к словарю Дюканжа" академику Ф. И. Успенскому удалось на какое-то время поддержать коллег-византинистов и филологов-классиков. За эти годы было собрано почти 30 000 дополнений и расписаны многие темы византийских историков, произведения которых самому Дюканжу были неизвестны. Поскольку расписывались по преимуществу поздневизантийские писатели, в материалы будущего словаря попало немало турецких заимствований, а также сведений по истории Древней Руси, по топонимике и по социолингвистической ситуации поздневизантийского времени. В ИЛИ РАН при поддержке гранта Президиума СПбНЦ РАН с 2002 г. осуществляется работа по подготовке картотеки к изданию. В проекте принимали участие покойный Михаил Шмельевич Файнштейн и О. А. Барынина; лингвистическая обработка материалов проводится автором данной заметки и Е. С. Варгановой.
Elias Bickermann: Erinnerungen an einen großen Althistoriker aus St. Petersburg
Элиас Бикерман (1897–1981) принадлежит к числу оригинальнейших и одновременно ученейших историков античности. Уроженец Кишинева, он вырос в Санкт-Петербурге, где получил хорошее гимназическое образование, а затем во время Первой мировой войны учился в числе прочих у М. И. Ростовцева. В 1922 г. он с семьей эмигрировал через Польшу в Берлин, где спустя четыре года защитил под руководством У. Вилькена диссертацию Das Edikt des Kaisers Caracalla in P. Giss. 40. В 1929 г. он защитил следующую диссертацию, представлявшую собой исследования по античной документальной истории. Одиннадцать лет, проведенных в Берлине, и тесные связи с крупными немецкими учеными наложили свой отпечаток на его методы и научную этику. Он всегда с воодушевлением говорил о берлинских годах. В 1933 г. Бикерман покинул Германию и получил место в École des Hautes Études. В парижский период вышли его самые знаменитые труды: Der Gott der Makkabäer (1937) и Institutions des Séleukides (1938). Его учителю Ростовцеву после долгих усилий удалось добиться для него визы в США, и в последний момент (летом 1942 г.) Бикерман успел туда выехать. В 1952 г. он стал преемником профессора древней истории В. Л. Вестермана в Колумбийском университете в Нью-Йорке; в 1967 г. вышел на пенсию. Исследования Бикермана отличаются оригинальностью, фундаментальным знанием источников и стилистическим мастерством. Часть его статей вышла в трехтомном издании Studies in Jewish and Christian History, другие — в посмертно изданном сборнике Religions and Politics in the Hellenistic and Roman Periods. Еще одно важное исследование — Chronology of the Ancient World (1975). Существенная для понимания его работы как историка античности книга The Jews in the Greek Age вышла за рамки простого суммирования значительной части трудов его жизни. Библиография Э. Бикермана на 1985 г. насчитывала 319 наименований. Его труды дали импульс исследованиям во многих областях науки, не в последнюю очередь в России, где был переведен ряд его сочинений. Благодаря им стимул получила не только древняя история, но также и дидактика и теология. Особенно глубоким надо признать его понимание религиозных феноменов и тесной связи между религией и политикой в античности. В научных работах Бикермана отчетливо ощущается как связь с еврейской традицией, так и интерес к раннему христианству.
Erich Diehl – Lebensbild eines deutschen Altphilologen aus dem Osten Europas
Профессор Эрих Диль (1890—1952) родился в Динабурге (Латвия). Античную историю и классическую филологию он изучал в Петербурге под руководством М. И. Ростовцева, С. А. Жебелева, Б. В. Фармаковского и И. И. Толстого; затем работал в Санкт-Петербургском университете до приглашения в Томск в 1917 г. От своих учителей он перенял интерес к античной культуре Северного Причерноморья, принимал участие в раскопках. Его диссертация посвящена творчеству Каллимаха. В дальнейшем, проживая в Томске, Риге (1922), Познани (1939) и Йене (1945), Э. Диль не выпускал из поля зрения историю Причерноморья. К 1945 г. он в основном закончил, а к 1952 г. подготовил к печати задуманный еще в 1915 г. детальный индекс к Своду источников по Скифии и Кавказу (Scythica et Caucasica) А В. Латышевa и его сотрудников “Quellenbuch über Skythien und den Kaukasus in der Antike”. Деятельность Э. Диля в России, Латвии и Германии в 20-х — 40-х гг. XX в. была сильно отягощена политическими обстоятельствами; его стремление любой ценой сохранить для себя возможность научных занятий стало причиной конформнистского поведения, наложившего на него тень в общественном мнении. Среди коллег и студентов Диль также не пользовался популярностью. После его скоропостижной смерти 9 июня 1952 г. работа над изданием указателя к Своду источников по Скифии и Кавказу (или, как называл расширенное издание сам Диль, Scythica et Euxina), уже практически готового к публикации, остановилась, так как не нашлось никого, кто мог бы довести ее до конца. Лишь в 2000 г. машинописный вариант этого труда был обнаружен автором настоящей статьи в ходе библиографических исследований.
Max Weber und Michael Rostovtzeff: Kapitalismus, “Leiturgiestaat” und Kolonat in der Antike
В системе взглядов Макса Вебера (1864–1920) на античный мир, как она представлена в статье “Agrarverhältnisse im Altertum” (“Handwörterbuch der Staatswissenschaften”, ³1908), понятия ‘капитализм’, ‘государство литургии’ и ‘колонат’ входят в число ключевых. Опирающаяся на литургию монархия и колонат (т. е. удовлетворение нужд государства посредством налагаемой на частные лица обязанности исполнять за свой счет различные государственные задачи, как и прикрепление сельского населения к их участкам) являлись, по Веберу, “бюрократическими” соперниками античного капитализма, которые в конечном счете и одержали верх. В своей работе “Römische Agrargeschichte” (1891) он объяснял колонат исходя из правового, экономического и социального развития Рима. Впоследствии, после выхода в 1902 г. по-немецки трудов М. И. Ростовцева, посвященного истории государственной аренды в Риме и происхождению колоната, Вебер признал, что не только прикрепление к земле, но и литургия были явлениями, распространенными далеко за пределами Рима. Опираясь на взгляды Ростовцева, он стал считать ‘государство литургии’ (понимаемое как ‘идеальный тип’) основополагающей для древности формой организации государства. Насколько высоко Вебер ценил Ростовцева, видно из того, что он счел нужным передать ему написание статьи “Колонат” для “Handwörterbuch”, которую должен был писать сам, а позже предложил Ростовцеву заново осветить тему “Agrarverhältnisse” в 4-м издании “Handwörterbuch” (что не состоялось по условиям времени).
Antike, Rußland und Deutschland: Bekannte und unbekannte Zeugnisse aus dem Silbernen Zeitalter
Петербургское антиковедение тесно связано с русской и немецкой культурой. Ф. Зелинский, знаток театра, музыки и музыкального театра, оказал плодотворное воздействие на мастеров Серебряного века, способствуя, в частности, распространению в восточной Европе идей Ф. Ницше об античной трагедии и Р. Вагнера о музыке. Преломленные сквозь призму своеобразного восприятия Зелинского и его современников (в их числе Вяч. Иванова), эти идеи утратили черты национализма и индивидуализма и оказали сильнейшее влияние на поэтов, художников и музыкантов того времени. Семейные связи творцов и круг адресатов позволяют объединить в общем культурном контексте поздние картины Маргариты Волошиной, афоризмы и драмы Мищенко-Ате, музыку Георга фон Альбрехта. Серебряный век оказался столь полным жизни периодом, еще и сейчас приносящим свои плоды, не только благодаря рецепции античности в искусстве; не менее плодотворным стал глубокий диалог с немецкой словесностью. Мищенко-Ате своими драмами вносит вклад в переход от символизма к акмеизму, изобретая с помощью образов pudica oratio Петрония и очищающей флейты Пана особый язык, в рамках русской речи соперничающий с афористичным стилем Ницше и тем объявляющий войну лжи – болезни XX века. С другой стороны, ясность Ф. Зелинского и наглядность Вяч. Иванова – петербургских мастеров немецкоязычных эссе – были и остаются вызовом, целительным для немецкой филологической прозы.
Petr Nikitin, the Disciple of August Nauck
В статье рассматриваются взаимоотношения петербургского филолога-классика А. Наука и его ученика П. В. Никитина. Их тесное научное общение и дружба продолжались четверть века с 1867 по 1892 г. и оказали большое влияние на формирование научных и общественных взглядов Никитина. Во время Первой мировой войны он, будучи вице-президентом Императорской Академии наук, занял по отношению к немецким коллегам достойную русскую интеллигентную позицию и отстаивал их право оставаться членами ИАН невзирая на военное противостояние двух держав и неблагоприятное общественное мнение.
Korrespondenz Johann Jakob Bachofen und Ludolf Stephani
Статья посвящена научной переписке Иоганна Якоба Бахофена (Базель) и Лудольфа Стефани (Санкт-Петербург). Автор впервые публикует четыре сохранившиеся письма Стефани Бахофену. Письма Бахофена пока не обнаружены, однако их содержание в значительной мере поддается реконструкции. Пытаясь интерпретировать изображение на одной из ваз собственной коллекции в духе своей теории материнского права, Бахофен обратился за справками к нескольким специалистам, в том числе к Стефани. В первом из сохранившихся писем от 13/25 апреля 1869 г. Стефани благодарит Бахофена за присланную прорисовку, указывает на сходные сюжеты на других вазах и отмечает необходимость поиска литературных свидетельств, но, в отличие от Бахофена, не усматривает на вазе изображения свадьбы. Публикация изображения была осуществлена впоследствии Ф. Доммлером: сам Бахофен, очевидно не будучи уверен в своей правоте, этого не сделал. Стефани оказался одним из трех ученых, которым Бахофен в благодарность за оказанную ему помощь посвятил свою книгу Antiquarische Briefe. Письмо Стефани от 22 октября / 8 ноября 1880 г. содержит благодарность за посвящение. Выразив восхищение широтой научного кругозора своего корреспондента и признав остроумным предложенное им понимание pueri ium-cini как 'внебрачные дети', Стефани, однако, высказал пожелание, чтобы ium-cinius в указанном значении было еще где-нибудь засвидетельствовано, и воздержался от оценки более общих построений. Интересуясь вопросом о происхождении этрусков, Бахофен обратил внимание на изображение животного на принадлежавшем ему сосуде, который он считал этрусским. Полученная им консультация зоолога гласила, что животное относится к виду sus Aethiopicus, обитающему в Африке. По-видимому, в 1880 г. Бахофен попросил Стефани выяснить, нет ли сходных изображений на вазах из собрания Эрмитажа. Стефани в письме от 1/13 января 1881 г. сообщил, что просмотрел все вазы соответствующего времени, но не обнаружил на них ничего подобного, и указал на необходимость подвергать подобные интерпретации придирчивой критике. Стефани предстает ученым, умеющим поддерживать коллегиальный и вместе вполне светский тон в научной переписке. Он дружески одобряет то, что можно одобрить, и не высказывает своего отношения к тем спекуляциям Бахофена, которые выходят за рамки его непосредственной компетенции. Вместе с тем он дает своему корреспонденту ценные методические советы, указывая на те места, где построениям Бахофена не хватает опоры.
Der Althistoriker Philip Bruun zwischen St. Petersburg und Odessa
В XVIII и XIX вв. российские университеты создавались по примеру западноевропейских, которые и в дальнейшем служили им образцом. Длительные командировки, особенно в немецкие университеты, служили для будущих профессоров важным этапом их карьеры. Некоторые стипендиаты отправлялись в западные университеты поодиночке, причем для них подбирался наставник и составлялась подробная инструкция, касающаяся их занятий; других направляли в составе группы и в рамках определенной программы по специальности; иногда их принимали в специально созданных для этого институтах. В любом случае это было скорее продолжение регулярного образования, заложенного в России, чем начало самостоятельных трудов и исследований. Командировки, предписываемые, а иногда и организуемые государством, с одной стороны, были продуктивны, но с другой – в перспективе правительственной политики – не давали ожидаемых результатов, поскольку при этом многие преподаватели высшей школы вырабатывали представления об университетской автономии и о реформе политической системы в царской России, которые затем сказались, например, при провозглашении "Академического союза" во время революции 1905 г. В дальнейшем прошедшие стажировку в западноевропейских университетах русские ученые освобождались не только от опеки своего государства, но и от европейских "учителей". Когда М. И. Ростовцев был избран в 1914 г. членом-корреспондентом Прусской Академии наук, он, хотя и казался Эдуарду Майеру учеником немецкого университета, на самом деле был питомцем многонационального российского университета, еще молодого, но уже достигшего "совершеннолетия".
Der Weg zur Mündigkeit: Auslandsaufenthalte rußländischer Wissenschaftler im 19. und frühen 20. Jahrhundert
Klassische Philologen an der Universität Tartu (Dorpat, Jurjew) und ihre Kontakte zu St. Petersburg
Тартуский университет в дерптский период (1632 – нач. 1890-х гг.) по своему преподавательскому составу мог конкурировать с немецкими университетами. Места профессоров и доцентов занимали сравнительно молодые ученые, получившие хорошее образование. Многие дерптские выпускники позже продолжали свою карьеру за границей. Некоторые преподаватели (К. Моргенштерн и Ф. Нойе, позже Л. Мендельсон, В. Хершельман, В. Мальмберг и М. Н. Крашенинников) оставались в Тарту долгое время, другие приобрели там опыт, позволивший им впоследствии успешно работать в различных значительных университетах. Во 2-й половине XIX в., когда в деятельности преподавателей высшей школы все большую роль стала играть исследовательская работа, тартуские ученые располагали сравнительно большими возможностями для научных путешествий в Грецию, Италию, Малую Азию и Северное Причерноморье, а также для работы в библиотеках и музеях Европы. Собрание древностей Тартуского университета было скромным, однако богатая и компетентно составленная библиотека позволяла успешно обрабатывать собранные за пределами Тарту материалы. Несмотря на это, научную работу затрудняла удаленность университета от других научных центров: в дерптский период отсутствовали прочные связи с российской наукой, а необходимые контакты с Германией требовали много времени и значительных средств (последние выделялись правительством не в достаточной степени, и поездки обычно осуществлялись за счет самих командированных). Русификация Тартуского университета, переименованного в это время из Дерптского в Юрьевский (нач. 1890-х – 1918), нарушила традиции: на смену немецкоязычным преподавателям пришли русскоязычные, многие из которых рассматривали свою работу в Тарту как временную. Связи Тартуского университета с Петербургом, бывшие в дерптский период случайными и незначительными, делаются в юрьевский гораздо более тесными: преподавателями в Тарту становились как правило выпускники Петербургского университета, которые после его окончания проходили стажировку в немецких университетах.
The First Steps of St. Petersburg Classical Scholarship: An Academician Gottlieb Siegrfied Bayer (1694–1738)
Развитие в России исторического знания и становление науки истории, а в ее рамках и формирование науки об античности, было делом непростым и весьма длительным. По существу формирование исторической науки в России начинается лишь со времени петровских реформ, целью которых было форсированное усвоение достижений западноевропейской цивилизации. Ведущая роль в этом глобальном преобразовании выпала на долю новой столицы Российской империи – Петербурга. При этом решающий сдвиг в развитии науки и образования в России был связан с основанием в Петербурге Академии наук (1724–1725 гг.). Здесь, в первом эшелоне иностранных специалистов, приглашенных в новую Российскую Академию, оказался замечательный ученый-гуманитарий, выходец из Кенигсберга Готлиб Зигфрид Байер (1694–1738). Его по праву можно считать основоположником российской историко-филологической науки, в частности и антиковедения. Значение научного творчества Байера определяется разработкой им нового критического метода, равно как и практическим изучением таких актуальных тем, как историческая жизнь контактных зон Переднего Востока, этногенез скифов и других народов, населявших в древности Причерноморье, федеративное движение в античном мире, что делает его прямым предтечей современной науки об античности. Байер не мог еще создать в России преемственной научной школы, но то, что им было сделано, составляет важный исходный момент в формировании научной традиции и приготовлении сформировавшейся в XIX столетии Петербургской исторической школы.
Camillo Neri. Erinna: Testimonianze e frammenti. Bologna: Pàtron editore, 2003 (Eikasmós. Studi, 9)
К вопросу об астрономических предсавлениях манихеев (Кефалайя 57) [Alexander Khosroyev: Zu astronomischen Vorstellungen der Manichäer (Kephalaia 57)]
Die koptische, aus dem Griechischen übersetzte (obwohl hinter dem verlorenen griechischen Text wahrscheinlich ein aramäisches Original steckte) manichäische Abhandlung Kephalaia zeigt deutlich, daß die Manichäer mit den hellenistischen astrologischen Vorstellungen, die uns aus der reichen griechischen astrologischen Literatur gut bekannt sind, wohl vertraut waren. Allerdings kann man längst nicht alle Phänomene der manichäischen Astrologie bzw. Astronomie aus dieser Tradition erklären. Auch wenn die Manichäer das hellenistische astrologische Gut in dieser oder jener Form kannten, verschmolzen sie es mit jenen vulgären astrologischen (bzw. astronomischen) Vorstellungen (d. h. die merkwürdige Anordnung der Gestirne), die nie außerhalb des persischen Religionsraums verbreitet zu sein schienen. Bundahischn und ihm ähnliche zoroastrische Texte versuchen, diese Vorstellungen zu systematisieren und in Übereinstimmung mit zeitgenössischen astrologischen Spekulationen zu bringen, die zu Manis Zeit durch die Übersetzungen aus dem Griechischen in den Iran schon eingedrungen waren, ohne aber auf die alten, die sehr wesentlich für den Glauben blieben, verzichten zu können. Zu Mani und seinen Schülern kamen aber diese Vorstellungen nicht unbedingt durch ein ad hoc Lesen dieses oder jenes zoroastrischen astronomischen Buches, sondern als Teil der sie umgebenden Kultur wohl durch den mündlich tradierten Volksglauben, in dem sie vom Altertum an fortlebten. Als Ergebnis schufen die Manichäer unter Einwirkung ihrer religiösen Konzeption ein bizarres und einzigartiges Bild der oberen Welt, das weit von dem vulgär-wissenschaftlich-philosophischen Bild des Himmels entfernt war, welches man bei den zeitgenössischen hellenistischen Astrologen vorfindet.
Iulius Maior aus Nysa, Eponym in Kyzikos
B надписи императорской эпохи из Кизика (F. W. Hasluck, “Inscriptions from Cyzicus”, JHS 23 [1903] 83, Nr. 30) в качестве гиппарха-эпонима назван Юлий Майор. Bероятно, речь идет о Cексте Юлии Майоре Антонине Пифодоре, известном общественном деятеле и благотворителе середины II в. н. э. из Нисы. Этот и другие подобные случаи показывают, что в почетной, но не связанной с определенными функциями должности эпонима могли выступать (наряду с богами, членами императорской семьи, эллинистическими правителями) влиятельные граждане других городов, от которых ожидали щедрых пожертвований на нужды почтившего их города.
Tacitus in schwerer Zeit: Zur Entstehung des Agricola
Эта писавшаяся на протяжении последних десяти лет статья посвящена памяти Берндта Функа (1945–1996), немало сделавшего для укрепления и развития научных и дружеских связей между филологами России и Германии. Автор пытается обосновать незаслуженно забытую гипотезу Г. Андресена о происхождении средней части Агриколы (10−38) из несохранившегося исторического сочинения, написанного Тацитом под влиянием рассказов тестя еще при Домициане. B первом разделе рассматриваются 1. экскурсы (10−17, 28); 2. речи полководцев (30−34); 3. несуразности композиции и 4. отдельные малопонятные пассажи (26, 1; 28, 3; 29, 1). Разбор 1. и 2. подводит к тому, что в 96−98 гг. крайне нестабильная ситуация и активная политическая деятельность автора не могли способствовать литературному творчеству; 3. и 4. показывают, что Агрикола несет на себе следы спешки, Тациту совершенно не свойственной. Bо втором разделе автор, развивая гипотезу Андресена, приходит к выводу, что Тацит хотел не только прославить тестя, но и завоевать расположение императора, которому они оба служили. Домициан высоко ценил как заслуги Агриколы, так и литературный дар его зятя; его влияние ощущается и в Германии, задуманной как экскурс к войне с хаттами, и в Диалоге об ораmораx, попытке реабилитировать друга и учителя Тацита Матерна, и даже в Анналаx, которые автор далеко не случайно начинает с правления Тиберия, бывшего для Домициана образцом для подражания. Агрикола и Германия, равно как и соответствующие (утраченные) книги Исmорий, таким образом, восходят к истории правления Домициана, над которой Тацит работал уже в восьмидесятые годы. Третий и последний раздел, “Bозникновение биографии Агриколы”, состоит из двух частей. B первой (“Происхождение”) автор указывает, что дворцовый переворот 96 г. застал Тацита врасплох. Успешная карьера при Домициане компрометировала его, и биография тестя, изображенного жертвой зависти со стороны неспособного императора, должна была косвенным образом реабилитировать и самого автора. B ход пошло все, что он смог позаимствовать из своего исторического труда. При этом отчеты о кампаниях 81−83 гг. были, вероятно, сокращены (глл. 23−27). Bторая часть (“Оценка”) показывает, что, несмотря на многие и серьезные недостатки (главное − это клевета на низвергнутого императора), Тациту удалось создать очень яркое историко-литературное произведение. B переходные, “перестроечные” периоды вряд ли вообще возможно писать sine ira et studio.
Боспорский воин Аполлоний и его поэт (КБН 119). I [Alexander Gavrilov: Der Bosporaner Apollonius und sein Dichter (CIRB 119). Teil I]
Die Fehler im gekonnt auf einer Stele aufgeschriebenen Grabgedicht des Apollonios (CIRB 119), als etwas an sich Ganzheitliches betrachtet, zeigen, dass es sich doch um die Orthographica handelt: Neben dem Liquidum im Auslaut ist es hauptsächlich die Unsicherheit des Steinmetzen bei der Schreibung des nicht ausgesprochenen iota, die ihn zu den verwirrend hyperkorrekten Schreibungen verführt. Die Umstände des Kriegertodes des Bosporaners sind dem Verf. nach den Ausdrücken χερί und ἔγχος kaum abzugewinnen, da sie v. a. die poetische Ausdrucksweise an den Tag legen. Auch die Gegenüberstellung ἀστένακτος – ἀναστένει (der Fallende stöhnt nicht, seine Ehefrau umso mehr) hat einen offenkundigen rhetorischen Effekt, welchen die griechischen Wörterbücher, aber nicht die russischen Herausgeber des Textes, von Latyschev angefangen, richtig zum Ausdruck bringen. Die Verbform ἐρόμβισεν könnte vom Verb ῥομβέω stammen, wenn die Paenultima im Aorist dieses Verbs nicht lang wäre, was einen schweren Verstoß gegen die in jambischen Trimetern gültige und in dem Epitaph des Apollonios konsequent befolgte metrische Regel mit sich brächte. Das zwingt – wiederum pace Latyschev – zur Annahme, dem spärlich belegten ῥομβέω sei das u. a. von LSJ an dieser Stelle angenommene Hapax *ῥομβίζω vorzuziehen, was auch dem Verhältnis beider morphologischer Bildungsmuster und ihrer Produktivität in der entsprechenden Zeit angemessen ist. Von den Modalitäten, wie man von ῥόμβος zur Idee eines jähen Lebensendes im Rahmen einer mythologisierenden Ausarbeitung des Bildes der spinnenden Parze gelange, ist diejenige am wahrscheinlichsten, welche – diesmal im Einklang mit Latyschev – von der dem Wort ῥόμβος grundlegenden Vorstellung einer um die eigene Achse sich drehenden kräftigen Bewegung kommt. κλωστὴρ Μοιρέων (Z. 10), die Parzenspindel, ἐρόμβισεν den Apollonios, d. h. Klotho versetzte seinen Lebensfaden in eine so starke zwinende Bewegung, dass der Faden abreißen musste. (Fortsetzung folgt.)
Zur Auffassung von Seele und Geist bei Platon, Mittelplatonikern, Plotin
В статье рассматриваются два комплекса вопросов, связанных с трактовкой бессмертия души у Платона, представителей Среднего платонизма и Плотина: (1) каково соотношение души в целом и ее разумного начала; (2) принадлежит ли бессмертие душе как таковой или же только ее разумной части, и благодаря чему поддерживается непрерывность существования индивида при перевоплощениях, которые признаются в той или иной форме всеми платониками. В диалогах Платона неоднократно приводятся аргументы в пользу бессмертия души, изображается потустороннее существование и участь души при перевоплощениях. В Федоне, Государстве и Федре, несмотря на различную трактовку существа души, душа понимается как бессмертная во всей своей совокупности. В этих трех диалогах Платон изображает область потустороннего существования душ, но лишь в Федоне имеется указание, что души, непричастные злу, получают возможность навеки остаться в области умопостигаемого. В Тимее непорочным душам отводятся в качестве места обитания неподвижные звезды, тогда как остальные обречены на новые воплощения. Хотя душа и в этом диалоге считается трехчастной, бессмертием обладает теперь лишь ее разумная часть; на нем основывается непрерывность индивидуального существования при реинкарнациях. Для Плутарха характерны различные трактовки существа души, которые зависят всякий раз от толкования соответствующих платоновских мест. В одних случаях он изображает душу как бессмертную в ее совокупности (De genio Socratis, De sera numinis vindicta), в других строго различает душу и разумное начало: первая после смерти попадает на Луну, где в конечном счете погибает, второе же достигает высших областей космоса (De facie in orbe Lunae). Алкиной, автор сочинения Didaskalikos, стремится точно следовать Платону, однако демонстрирует при этом известную непоследовательность. У Нумения, который отчетливо различает разумную и божественную душу, с одной стороны, и низшую, с другой, последняя продолжает некоторое время существовать после смерти, однако затем погибает, еще до того как высшая душа достигнет в своем восхождении Млечного Пути. Плотин исходит из того, что душа бессмертна в целом; ...вместе с тем он полагает, что какая-то часть ее разумной субстанции пребывает всегда в трансцендентной умопостигаемой сфере и душа в земном существовании сохраняет связь с этой высшей частью. После смерти души либо немедленно воплощаются снова, либо восходят в небесную область, где продолжают индивидуальное существование, утрачивая страсти, но сохраняя свои характерные черты и память о земной жизни. Во время последующего перехода в высшую сферу индивидуальные свойства находятся в скрытом состоянии, но не утрачиваются совсем и пробуждаются вновь при нисхождении к следующему земному существованию. Таким образом, лишь Плотин, сохраняя убеждение, что душа способна достичь умопостигаемой области, вместе с тем объясняет, каким образом она обладает персональными чертами и после смерти.
Group Laughter and Comic Affirmation. Aristophanes’ Birds and the Political Function of Old Comedy
*]:pointer-events-auto R6Vx5W_threadScrollVars scroll-mb-[calc(var(--scroll-root-safe-area-inset-bottom,0px)+var(--thread-response-height))] scroll-mt-[calc(var(--header-height)+min(200px,max(70px,20svh)))]" dir="auto" data-turn-id="request-WEB:3e77107d-a882-424d-87e7-06a0f12b9c8b-1" data-turn-id-container="request-WEB:3e77107d-a882-424d-87e7-06a0f12b9c8b-1" data-testid="conversation-turn-2" data-scroll-anchor="false" data-turn="assistant"> «Птицы» Аристофана, поставленные в 414 г., обычно интерпретируются как комедия с преимущественно критической установкой по отношению к афинской политике. Однако образ главного героя комедии построен таким образом, что он, несомненно, притягивает зрительские симпатии. В ситуации, когда каждый афинянин ждал вестей из Сицилии, разыгранная в «Птицах» история торжества утопического предприятия должна была поддержать веру афинян в успех. Позиция Аристофана предстает, таким образом, позицией солидарности и поддержки. Можно показать, что такого рода позиция вообще характерна и существенна для древней аттической комедии.