Hyperboreus is an academic journal of classical scholarship publishing research in all areas, including papyrology, epigraphy and the arts. Priority is given to studies with a clear argument based upon interpretation of primary sources as well as to publications of new materials.
Thomas McEvilley, The Shape of Ancient Thought (New York: Allworth Press, 2002). Pp. xxxvi+732.
Copyright (c) 2026 https://creativecommons.org/licenses/by/4.0
Комплекс керамики второй четверти IV – середины III вв. до н. э. из северо-восточного района Херсонеса Таврического [Roman Stoyanov: Ceramic Deposit of the Second Quarter of the 4th – mid-3rd cent. BC from the North-Eastern Sector of Chersonesos]
The present article is based on the finds from the Ceramic Deposit of Well “k–4” excavated at the North-Eastern Sector of Chersonesos. In 1989, during excavation of block III, a well packed with pottery debris was found under the floor in the northwestern part of room “α”. The fill of the well consisted of 5 different layers. Layer 1 contained materials of the first half of the 4th cent. AD. During that period the well was covered and used as a household pit. Layer 2, devoid of any cultural materials, was constituted by marl with fragments of carboniferous limestone. Various groups of finds point out that the complex of the 3rd Layer was formed in the last quarter of the 4th – first half of the 3rd cent. BC. Layer 4 consisted of yellow marl with fragments of carboniferous limestone and two fragments of Attic black-glazed vessels dated to the turn of the 4th/3rd – first quarter of the 3rd cent. BC. Analysis of the ceramic complex of the 5th Layer showed that its fill goes back to the second and third quarters of the 4th cent. BC. On the basis of the presented studies of the Ceramic Deposit the author dates the building of the Well “k–4” to the second quarter of the 4th cent. BC. In the late 4th – early 3rd cent. BC the well was covered during reconstruction of the North-Eastern Sector; afterwards it was used as a household pit until the 4th cent. AD.
The Evangelist and the Revisers: Revision and Counter-Revision in Matthew 27 and 28
Рассказ Матфея о воскресении Христа и событиях, непосредственно следующих за этим, рассматривается в статье на фоне бытовавших в то время рационалистических интерпретаций мифов, которые могли склонить разные слои потенциальной аудитории евангелиста в пользу широко распространенной среди иудеев версии о похищении тела Христа (§ 1). Высказывается предположение о том, что Матфею были хорошо знакомы приемы подобной рационализации и он не только сумел изобразить рационалистическую версию о воскресении как намеренную клевету современников (§ 2), но и проявил еще большую виртуозность, представив дело так, что первоначальная версия иудеев была изобретена ими еще до воскресения, чтобы предотвратить эффект предполагаемого чуда (§ 3). Чтобы создать ощущение правдоподобности настоящего чуда, евангелист, кроме вызывающего благоговейный трепет стиля изложения, вводит в сюжет интригу и наделяет персонажей характерами и речевыми особенностями, подходящими для каждого из участников действия.
Ovids Penelope: Zu seinem ersten Heroidenbrief
В древности Пенелопа служила образцом супружеской любви; лишь немногие решались сделать ее предметом насмешек. Овидий, в других случаях не чуждающийся пикантности, к их числу, однако, не принадлежит. Пенелопа, открывающая ряд его “Героид”, безупречна, она – univira в соответствии со строгими нормами римской морали. Впрочем, в двух отношениях трактовка образа Пенелопы у Овидия отступает от гомеровской; меняются при этом и сообщенные Гомером “факты”. Во-первых, Пенелопа Овидия, – пусть и обнаруживая чрезвычайную искушенность в риторике, откуда она черпает все возможные средства, чтобы, разжалобив мужа, побудить его к скорейшему возвращению домой, – решительно отказывается прибегать к каким-либо уловкам. Перед нами совершенно простодушная женщина, чуждая лжи и обмана: ткацкий станок лишь помогает ей скоротать долгие ночи, а не служит средством обвести вокруг пальца женихов. Во-вторых, у Овидия, в отличие от Гомера, Пенелопа оказывается склонной к решительным действиям. Она сама, не дожидаясь помощи богини, побуждает сына отправиться в путешествие, чтобы узнать что-то об отце. И главное: она пишет наше письмо (“Улиссу, адрес неизвестен”), распространяя бесчисленные копии с него по всему миру; эта чрезвычайно благоразумная и целесообразная мера напрасно вызывала у филологов иронию. О практичности Пенелопы свидетельствуют, в числе прочего, точные сведения о женихах и прислуге, которые она сообщает мужу на случай его возвращения. Современные интерпретации, согласно которым Пенелопа после двадцати лет обманутых надежд движима сексуальным влечением или отчаялась найти “элегический” идеал вечной любви, не находят подтверждения в тексте Овидия. Она с триумфом выдержала многолетнее испытание и осталась для Улисса женой, о которой только можно мечтать.
Sur les emplois de la césure troisième trochaïque dans le distique élégiaque de Properce
В дактилическом гекзаметре женская цезура на третьей стопе (так называемая третья трохаическая цезура), общераспространенная в греческой поэзии, встречается у римских авторов крайне редко. Тем более настороженно относятся к ней элегики: элегический дистих поэтов века Августа строится на гораздо более строгих версификационных правилах, чем гекзаметр, и оставляет гораздо меньше свободы для ритмических экспериментов. Проперций составляет здесь исключение: у него встречаются 18 стихов, в которых третья трохаическая цезура выступает в качестве основной ритмической паузы. Использование столь редкого типа деления строки придает всему дистиху особую интонацию, констатировать которую много легче, чем описать. Результаты анализа, предложенного в статье, лишь отчасти совпадают с выводами ученых (В. Криста, Ж. Перре, Ж. Жерара, Н.-О. Нильсона) о стилистических и эмоциональных коннотациях цезуры κατὰ τὸν τρίτον τροχαῖον у гекзаметрических поэтов. Так, в Prop. I, 5, 3 и II, 5, 3 эта цезура сочетается с разговорной интонацией, а в I, 10, 3 она же, судя по всему, призвана произвести впечатление мягкости и неги. Помимо того, Проперций может использовать третью трохаическую цезуру для создания “грецизирующего” колорита; например, в IV, 1, 63 этот редкий тип деления строки позволяет на уровне ритма изысканно подчеркнуть контраст между поэзией Энния и Каллимаха.
Пассаж из Vita Horati Светония обычно используется для датировки “Посланий” поэта. В жизнеописании упоминаются Carmen saeculare и оды, посвященные победам Тиберия и Друза, вошедшие в IV книгу од, добавленную будто бы по настоянию Августа. Затем следует рассказ о неудовольствии, которое вызвало у императора чтение Sermones, где он не нашел себя среди собеседников поэта. Отсюда делался вывод, что изложение следует хронологии творчества Горация и что письмо Августа может служить terminus a. q. либо для Ars poetica и Послания к Флору, либо для какой-нибудь части “Посланий” или некоторых поздних сатир. В противоположность подобным попыткам в статье доказывается, что раздел биографии, посвященный взаимоотношениям Августа и Горация, не подразумевает хронологической последовательности создания произведений, но лишь очень высокую их оценку императором, которая получает, однако, различное выражение: для ‘высокого’ жанра од она состоит в просьбе о новых подобных произведениях, для ‘низкого’ жанра посланий – в шутливом упреке, что не он, император, является адресатом каждого из них.
Fluctuat nec mergitur: Überlegungen zu Horaz’ Ode 1, 14
В статье подвергается критике господствующий начиная с Квинтилиана взгляд на оду Горация I, 14 как на политическую аллегорию, где корабль символизирует Римское государство. Против подобного толкования говорят следующие соображения: описание бедственного положения корабля, которое представляет настоящее и будущее Рима невыгодным образом; пренебрежение к кормчему корабля; наконец, угроза оказаться в беспомощном положении перед ветром и бурей – будничной ситуацией для корабля – изображала бы Римское государство в слишком жалком свете. Автор видит в стихотворении отсылку не к стихам Алкея и Феогнида, с которыми его обычно сравнивают, но к стихотворению Катулла о кораблике (Cat. 4), который к концу жизни выдержал испытания и теперь, в старости, наслаждается почетным отдыхом. Сравнение с Катуллом предполагает, что корабль у Горация служит аллегорией жизни, но при этом метрика оды (Асклепиадова строфа) говорит в пользу трактовки этой метафоры как любовной (ср. оду к Пирре I, 5). Последняя строфа указывает на то, что поэт изменил отношение к своему чувству: смятение, вызванное стремлением добиться любви (sollicitum) и последовавшее затем разочарование от неудачи (taedium) сменилось теперь более бережным отношением поэта к своему израненному чувству (desiderium curaque non levis).
Vergils angebliche Revision der Georgica
В статье дается критический обзор новых исследований по вопросу об устранении “похвал Галлу” из “Георгик”. При этом показано, что аргументы, зачастую основанные лишь на эстетических и композиционных недостатках в произведении Вергилия, которые якобы являются следами спешной переработки, не только выглядят недостаточно убедительными, но и не согласуются с античной издательской практикой. Напротив, внимания заслуживают аргументы, основанные на связи мотивов в “Георгиках” и “Энеиде”. Так, в эпизоде Креусы и Дидоны имеются заимствования из рассказа об Орфее (который относят к “похвалам Галлу”), придающие более позднему повествованию экзистенциальную значительность, эмоциональную полноту и трагизм истории Орфея. Это говорит против предположения о значительной переработке этой части “Георгик”. Наконец, для оценки достоверности сообщения Сервия об исключении из “Георгик” “похвал Галлу” существенны не композиционные или эстетические изъяны “Георгик”, но лишь вопрос, представляют ли собой рассказы об Аристее и об Орфее подходящее завершение этого произведения, – на что нужно ответить положительно. Таким образом, утверждение Сервия по сути своей ненадежно; можно спорить только о том, было ли краткое заключение с похвалой Галлу уничтожено без всякой замены, вызвано ли замечание Сервия неизвестной уже ему и нам цитатой из Галла в сохранившемся издании или у него вообще нет оснований.
В статье доказывается, что ионийский город, издавший в первой половине или середине I в. до н. э. недавно опубликованный декрет в честь судей с Коса (см. прим. 2),– это, очевидно, Кизик. Посол Ἀρίσταν[δρος] Ἀπολλ[---], отправленный этим городом в Кос, носит то же имя, что гиппарх-эпоним Кизика между 169 и 167 г., в семье которого комбинация имен Аристандр и Аполлофан не раз повторялась. К тому же в документах Кизика можно найти аналогии заключительной формуле декрета в честь косских судей, а наши сведения об исторической ситуации говорят о вероятности союза между Кизиком и Косом в данный период.
Музыка была неотъемлемой частью религии, празднеств, спорта, светской жизни, работы и ведения войны – всех сфер жизни древнего Рима. Музыканты встречаются во всех слоях общества. Благодаря важному значению музыки ее представителям уделяется внимание в античной литературе, надписях и изобразительном искусстве. Хотя положение музыканта в обществе определялось не только его профессиональным уровнем, но зависело и от других факторов, в первую очередь от происхождения и правового статуса, влияние последних практически не исследовано. В настоящей статье, посвященной музыке в столице Римской Империи, рассматривается преимущественно социальное положение музыкантов: какие признаки играли решающую роль в их вхождении в римское общество, влияла ли, и в какой мере, виртуозность на подъем по социальной лестнице, как сказывалось социальное положение на самооценке и самохарактеристике этой группы лиц.
Ἱὴ ἱὴ παιῆον: Heraclid. Pont. fr. 158 Werhli2 и эллинистические поэты [Vsevolod Zeltchenko: Ἱὴ ἱὴ παιῆον: Heraclid. Pont. fr. 158 Wehrli2 et les poètes hellénistiques]
L’emploi du refrain “Io Péan” dans l’Hymne à Apollon de Callimaque semble révéler les traits d’un Dichterspiel typiquement alexandrin: le poète commence par inscrire dans l’hexamètre un ἱὴ ἱὴ παιῆον double (v. 21), et puis (vv. 25, 80, 97, 103) met en jeu un ἱὴ ἱὴ παιῆον dont l’interjection initiale s’expose à un traitement prosodique capricieux: chacune de ses deux voyelles est à son tour considérée comme longue et brève. En tenant compte du contexte étiologique de l’Hymne (v. surtout vv. 97–104), on peut supposer que cette démonstration de la souplesse métrique d’ἱὴ παιῆον fait allusion à une légende ‘savante’ développée par Héraclide de Pont dans son traité Περὶ μουσικῆς (fr. 158 Wehrli2 = Athen. XV, 701 e–f): un triple ἱὴ παιῆον ἱὴ παιῆον ἱὴ παιῆον prononcé par Apollon (sans doute après la mort du Python) a donné naissance à l’hexamètre aussi qu’au trimètre ïambique – selon la quantité des premières syllabes des deux mots. En recourant au même cri rituel, Apollonius (Arg. II, 702) et Ovide (Ars am. II, 1) relèvent visiblement le défi de Callimaque et l’imitent cum variatione. Obiter, on émet quelques hypothèses sur le texte et l’interprétation d’Heraclid. fr. 158. Ainsi, contrairement à l’opinion commune, le passage final dedié à l’invention du vers choliambique (διὰ δὲ τοῦτο δῆλον ὅτι κτλ.) ne fait pas partie de l’exposé d’Héraclide mais représente un commentaire polémique d’Athénée (ou de sa source). Après avoir introduit la citation d’Héraclide avec une remarque critique (τὸ δὲ ὑφ’ Ἡρακλείδου τοῦ Ποντικοῦ λεχθὲν φανερῶς πέπλασται), l’auteur manifeste les motifs de sa méfiance en réduisant le raisonnement héraclidéen ad absurdum; pour un δῆλον ὅτι ironique, cf. Athen. X, 428 e–f. Le fragment de Περὶ μουσικῆς devrait donc être limité à l’étiologie d’hexamètre et de trimètre ïambique pur, sans compter celle de σκάζων. .
Mathematics vs Philosophy: An Alleged Fragment of Aristotle in Iamblichus
В статье рассматривается гипотеза В. Буркерта, принятая и развитая М. Бернитом и К. Хафменом, согласно которой 25-я глава De communi mathematica scientia Ямвлиха содержит фрагмент сочинения Аристотеля “О пифагорейцах”. Автор показывает, что текст Ямвлиха не может принадлежать Аристотелю и не содержит упоминания о занятиях пифагорейцев оптикой, как это полагают Бернит и Хафмен.
Теория этической речи в трактате Аристотеля “Риторика” [Vitalij Valchenko: Ἠθικὸς λόγος in Aristotle’s Rhetoric]
The posthumously published paper by V. Valchenko (1940–2006?) surveys the elements of the ἠθικὸς λόγος in Aristotle’s Rhetorics. According to the author’s opinion it is the specific type of argumentation which borrows its topics from ethics and politics, but is built in accordance with the logic in the same way as the ἀποδεικτικὸς λόγος.
Beobachtungen zum Partizipialsatz in der Prosa Herodots
В статье на примерах, взятых главным образом из первой книги “Истории” Геродота, рассматривается роль причастных конструкций в синтаксической структуре геродотовского предложения. Автор приходит к выводу, что определение стиля Геродота как архаического и имеющего в основном дискретный характер не учитывает той роли, которую играют participia coniuncta в его синтаксических конструкциях. Причастные обороты нередко несут основную смысловую нагрузку, указывая на внутреннюю причину действия, выраженного сказуемым, и придают тем самым прозе Геродота художественный характер.
The Meaning of the Terms σοφιστής and σόφισμα in the Prometheus Bound
В науке сложились два основных подхода к интерпретации слова σοφιστής в Прометее Прикованном (62, 944). Часть исследователей придерживается толкования ‘мудрец, знающий’ (Розе, Гладигов, Беес). Более радикальная интерпретация приписывает этому слову в Прометее коннотации ‘софист, болтун’, которые напрямую связаны с закреплением за ним технического значения ‘платный учитель мудрости’ (Вильг. Шмид, Гриффит). Поскольку появление у σοφιστής технического значения и его отрицательных коннотаций связано с движением софистов, примеры для σοφιστής и σόφισμα в Прометее (62, 944, 459, 470, 1011) используются в числе других аргументов как свидетельство поздней даты трагедии. Оба указанных подхода представляются нам неудовлетворительными. В частности, весьма далекими от σοφιστής при обеих интерпретациях остаются случаи употребления σόφισμα (459, 470). В связи с этим в статье предпринята попытка прояснить значение σοφιστής и σόφισμα в контексте ранней истории этих слов. Предполагается, что первоначальное значение этих слов, связанное с конкретной практической деятельностью (объективное значение), допускало внутреннее семантическое развитие, результатом которого в случае σόφισμα было появление субъективных значений ‘выход из положения’, ‘хитрость или обман’. Результатом этого развития является двойственность объективного и субъективного значений (практический результат – хитрость), подобная той, которая наблюдается для слов μηχανή (μηχανάομαι) и τέχνη уже в эпическом языке. С учетом этих выводов для σοφιστής в Прометее Прикованном предлагается значение ‘обманщик’, которое наиболее естественно объясняет употребление слова в ст. 62, в то время как интерпретация ‘мудрец, знающий’ (Беес) и ‘софист, болтун’ (Гриффит) наталкиваются на труднопреодолимое препятствие, состоящее в том, что в сцене пролога Прометей молчит, и зритель совершенно неподготовлен к его дальнейшей роли всезнающего и многоречивого пророка. Слову σόφισμα также лучше всего подходит значение ‘хитрость’, причем в одном случае, для Прометея, это ‘хитрость как выход из положения’ (470), а в другом, с точки зрения Гермеса (Зевса),– ‘хитрость как коварство’, состоящее в претензиях Прометея на знание роковой тайны, которое поможет ему освободиться (1011). Таким образом, употребление слов σοφιστής и σόφισμα в Прометее не может использоваться как аргумент в пользу поздней датировки трагедии. Напротив, свобода, с которой автор Прометея использует слово σοφιστής в пейоративном значении, указывает на время до середины V в. до н. э., когда специфические отрицательные коннотации, связанные с техническим значением слова, в языке еще не сложились.
В статье рассматривается вопрос о портретных изображениях Архилоха. Есть оcнования полагать, что поэт представлен на паросском позднеархаическом рельефе на сюжет cena heroica, посвященном на Паросе в героон Архилоха. В кимоновский период, с ростом антикварных интересов, в вазовой живописи изображается явление Муз Архилоху, а на рельефе, который мог украшать героон поэта на Фасосе, именно он, очевидно, показан как персонаж cena heroica. В эпоху Перикла Архилоха изображала статуя кругового обзора, известная по римским копиям; возможно, она была воздвигнута в герооне Архилоха на Паросе и представляла собой раннее произведение местного скульптора Агоракрита. В начале эллинистической эпохи, вероятно, было создано изображение сидящего Архилоха – его упоминает Феокрит и воспроизводят на паросских монетах. Однако с развитием моды на классицизм, как показывают копии, классическому портрету Архилоха стали отдавать предпочтение перед эллинистическим. Римские копии, восходящие к этому оригиналу, подвергаются в статье детальному анализу.
В статье обсуждаются две строки из плача Елены по Гектору в заключительной части “Илиады” (24, 763–764). Защищая правильность чтения ὤφελλον ὀλέσθαι, которое подразумевает, что Елена желает гибели себе, против варианта ὤφελλ’ ἀπολέσθαι (пожелание гибели в этом случае адресовано Парису), автор доказывает аутентичность этих строк, которые исключают некоторые издатели. По мнению автора, эти строки служат указанием на начало и причину печальной участи Елены (Парис увез ее в Трою, лучше ей было умереть до того) и подразумевают изменение в оценке ею собственной роли в войне – от самобичевания к жалости к себе. Они, таким образом, подчеркивают значение, которое имеет для нее потеря Гектора, единственного, кто относился к ней с участием в доме Приама.
Рец.: Е. В. Афонасин. Гносис. Фрагменты и свидетельства (СПб.: Изд-во С.-Петербургского ун-та, 2008). 318 с.
Copyright (c) 2008 Hyperboreus https://creativecommons.org/licenses/by/4.0
Классические языки и типология языкового маркирования [Alexander Zheltov, Elena Zheltova: Latin and Greek in the Context of Role Marking Typology]
The article analyzes the role-marking typology in Latin and Greek. It offers an original interpretation of the phenomena which are regarded as the elements of non-accusativity in Latin. The first part of the article discusses the theoretical background of the problem. The second part argues that case marking can be influenced not only by the semantic role, but also by the so called animacy hierarchy or deictic dimension. Some non-standard case markings in Latin can be explained by the cumulative character of interrelations between the role and deictic dimensions. The influence of animacy hierarchy in Latin is demonstrated by the analysis of ablativus auctoris / instrument! and ablativus separationis consructions, the distribution of dative case functions, interrelations between declension, gender and animacy and control of agreement in associative constructions. The third part of the article is concerned with the interpretations of complicated cases of role marking in constructions with the nominal predicate. These cases are treated as an interrelation of the role and com­municative dimensions. The authors suggest that the role marking in Latin and Greek can be better interpreted by taking into account the three language dimensions: role, deictic-denotative and communicative.
Еще раз о термине гностик. II [Alexander Khosroyev: Further Remarks on the Term ‘Gnostic’. I]
*For Summary see part II, in: Hyperboreus 15:1 (2009)
*For summary see part II, in: Hyperboreus 14:2 (2008)
Сюжет псевдо-вергилиевского эпиллия “Комар” демонстрирует сходство с рассказом о царе ас-Синдбаде и его соколе из “Тысяча и одной ночи”, очевидно, индо-иранского происхождения. В обоих случаях речь идет о неблагодарности: человек убивает животное, спасшее его от змеи, и затем раскаивается. Этим аналогия не исчерпывается: действие в обоих случаях разворачивается в сельской местности, в знойный день; человек стремит­ся отдохнуть в прохладном месте у воды и напиться, однако сама бли­зость влаги таит опасность – с ней связано присутствие змеи. Поскольку в индийской литературе борьба птицы со змеей – очень распространенный сюжет, тогда как в античной литературе параллели от­сутствуют, можно с осторожностью предположить, что в данном случае произошел переход индо-иранского сюжета в греко-римский ареал. Роль комара как спасителя и затем как пришельца из царства теней неодно­кратно побуждала говорить о “пародии” со стороны автора латинского эпиллия (или его неизвестного греческого источника); пародийная трак­товка тем очевиднее, если пастух заменил царя, а комар – сокола из восточной легенды.
Notes sur la vertu morale aristotélicienne
Предметом статьи является понятие середины, которое играет особую роль в определении нравственной добродетели у Аристотеля. Анализ отрывков Никомаховой этики и Евдемовой этики, в которых рассматриваются отдель­ные нравственные достоинства, обнаруживает четыре аспекта этого важного понятия. Во-первых, нравственная середина является синтезом или комби­нацией двух основных элементов. Далее, она занимает промежуточное положение (μεταξύ) между тем, что, по различным параметрам, является чрезмерным и, с другой стороны, недостаточным. Кроме того, нравственная середина представляет собой среднее между двумя пороками. Наконец, она является вершиной в иерархии благ. Анализ завершается рассмотрением этих четырех характеристик на примере щедрости – нравственного досто­инства, которое является самым показательным для концепции середины.
Anaxagoras and Aristotle on the Sun at the Horizon
Довод Анаксагора в защиту плоской земли – при восходе и заходе Солнца скрытая его часть отсекается прямой, а не дугообразной линией – является более изощренным, чем может показаться на первый взгляд. Как следует из Симпликия, речь шла о математическом подходе к окружности бесконечного круга. Аристотель же сводит рассуждение к оптической иллюзии. При этом можно показать, что первое возражение Аристотеля, указывающее на удален­ность солнца, не убедительно, тогда как второе, подчеркивающее величину Земли, правильно.
В произведениях некоторых греческих авторов в рамках учения о косми­ческой гармонии устанавливается соответствие между небесными телами и струнами лиры. В качестве связанных с космической музыкой небесных тел у разных авторов выступали земля, солнце, луна, пять известных в античности планет и сфера неподвижных звезд. Однако весьма вероятно, что первым космическим телом, связанным с лирой, были Плеяды, группа из семи звезд, известная уже Гомеру и входящая в созвездие Тельца, и что связь Плеяд с лирой установили пифагорейцы по крайней мере ко времени Аристотеля. Впоследствии Плеяды были вытеснены солнцем, луной и пятью планетами. Тем не менее о связи Плеяд с музыкой не забывали на протяжении всего существования античной литературы.
A Late Black-figured Lekythos from Cyprus
В статье рассматривается аттический чернофигурный лекиф позднеарха­ической эпохи, который можно отнести к мастерской Class of Athens 581ii. Он был, по непроверенным данным, найден на Кипре в середине XIX в. и хранится сейчас в частной коллекции в Афинах. Необычайно длинное, потребовавшее немалого труда граффито делает этот неболь­шой и непритязательный с художественной точки зрения лекиф уникаль­ным. Последнее слово, демонстрирующее пример раннего употребления омеги, читается не вполне надежно; в зависимости от его интерпретации, граффито может означать ‘Термей нашел меня, сокровище для Алфея” или “Гермей нашел меня, награду на состязании”. Небрежно написанное граф­фито учитывает расположение столь же небрежно нарисованной фигурной сцены. Слова εὗρε и κειμήλιον необычны для надписей на вазах. Других сосудов этого класса с подобными надписями не существует – длинные граффити известны на более ранних и значительно более крупных черно­фигурных лекифах. Скорее всего, надпись характеризовала конкретную ситуацию, сложившуюся в связи с этим сосудом между определенными людьми – владельцами, посвятителями, покойным.
Ad Pindari Ol. 1, 28-29 adnotationes quaedam
Оспаривается предложение Виктора Штрайхера (Hyperboreus 11 [2005]: 2, 181–191) решить синтаксические трудности пассажа Пиндара (Ol. 1, 28–29) разделением стиха 28 b колоном после слова φάτις.
Статья написана в поддержку конъектуры П. Мааса (1938 г.) в стихе Il. IV, 235 οὐ γὰρ ἐπὶ ψευδέσσι πατὴρ Ζεὺς ἔσσετ’ ἀρωγός. Текст схолиев отра­жает возникшую уже в античности полемику: ἐπὶ ψεύδεσσι versus ἐπὶ ψευδέσσι. Гермаппий читал ἐπὶ ψεύδεσσι, опираясь на наблюдения над гомеровской лексикой: поэт употребляет прилагательное ψευδής лишь в составе сложных слов – Ἀψευδής (имя нимфы) Il. XVIII, 46, φιλοψευδής Il. XII, 164. Однако большинство рукописей и издателей под влиянием Aristarchomania принимает чтение ἐπὶ ψευδέσσι. Прилагательное ψευ­δής, засвидетельствованое в текстах сравнительно поздно, у Гомера дей­ствительно не встречается. Так, чтение ἐπὶ ψεύδεσσι ἀρωγός ‘помощник при лжи, на стороне лжи’, которое принимают, в частности, Лиф (1900) и Уэст (1998), использует обычное для Гомера существительное ψεῦδος. Однако оно нарушает другую закономерность, в соответствии с которой ἀρωγός в гомеровских поэмах всегда сопровождается дативом лица. На наш взгляд, конъектура П. Мааса остроумно разрешает все проблемы. Маас предлагает не делать словораздела между ἐπὶ и ψευδέσσι и читать ἐπιψευδέσσι. Прилагательное ἐπιψευδής он расценивает как синоним к гомеровскому ἐπίορκος ‘нарушитель клятвы’. Единственный серьезный недостаток этой конъектуры заключается в том, что Маас предлагает гапакс: прилагательное ἐπιψευδής не встречается ни в литературных текстах, ни в надписях. Мы ввели в существующую полемику дополнительные наблюдения. В гомеровских поэмах нет не только ψευδής, но и вообще прилагательных на -ης, -ες, если это не композиты (μένος – δυσμενής, νέφος – κελαινεφής, ψεῦδος – ἀψευδής; σφάλλω – ἀσφαλής, λήθω – ἀληθής etc.). Об этом явлении пишут Вакернагель и Риш. Лойман принимает конъектуру Мааса, находя, что она дает хороший смысл и что ἐπιψευδής образовано от τὸ ψεῦδος по той же словообразовательной модели, что ἐπικρατής от τὸ κράτος. Мы также склоняемся к тому, чтобы принять ἐπιψευδέσσι ех coniectura, отмечая, что после Гомера хорошо засвидетельствован глагол ἐπιψεύδομαι. И кроме того, предлагаем обратить внимание на сочинение христианского автора IV в. Дидима Слепого О Троице в издании Ингрид Зайлер (1975; именно это издание использует TLG), где цитата из Гоме­ра – стих Il. IV, 235 – приводится с чтением ἐπιψεύδεσσι (De trinitate, 540 В 8 [6. 13, 1. 7]). Итак, если предположение Мааса верно и слово ἐπιψευδής, наряду с гомеровскими гапаксами Ἀψευδής и φιλοψευδής, существовало в языке, то, исходя из контекста, оно могло служить поэтическим синонимом к ἐπίορκος – perfidus (‘вероломный’).