Hyperboreus is an academic journal of classical scholarship publishing research in all areas, including papyrology, epigraphy and the arts. Priority is given to studies with a clear argument based upon interpretation of primary sources as well as to publications of new materials.
“Litterae unciales” Before and After Jerome
В известном пассаже из praef. in Iob бл. Иеронима увязаны aurum / argentum, unciales litterae и onera. Это подтверждает представление, что (а) традиция надежна (initialibus – порча текста под влиянием ложных ассоциаций); (б) Иеронимом актуализована именно “весовая” семантика uncialis. При этом uncialibus litteris не гиперболизирует вес роскошных кодексов (эту функцию выполняет onera), а опирается на деловой термин (ut vulgo aiunt может подразумевать и это), намекавший, по-видимому, на приобретение – unciatim – драгметаллов для чернил переписчика-хрисографа. Речь шла, таким образом, о “золотниковом” и, можно сказать, “валютном” письме. Главное для Иеронима – осуждение роскошных, но в филологическом и богословском отношении убогих книг. Подхваченное Иеронимом употребление uncialis в приложении к litterae, scriptura, libri, подразумевая прежде всего кодексы с (доиеронимовскими) изданиями латинской Библии, имело в виду не частную разновидность письма, а библейский маюскул III – нач. IV в.; другое дело, что среди роскошных библейских кодексов унциальные (в современном смысле слова) по всей видимости преобладали. В поздней античности и раннем средневековье сочетание litterae unciales, наверное, забылось бы, если бы Предисловия (Пролози) Иеронима к библейским текстам не попали в издания Библии, где их глоссировали наряду с библейскими текстами. Теперь смысл выражения litterae unciales становится предметом толкования; его ассоциируют с самым крупным шрифтом, взятым из старинного письма (litterae maximae, иногда соседствующие с litterae Romanae). Автор заново рассматривает свидетельства Сервата Лупа (MPL 119, 448 C, epist. 5) и возводимые к Реми(гию) из Оксерра пояснения о различных видах письма в Commentum in Donati artem maiorem. К этим толкованиям примыкают Библейские глоссы, изученные Б. Бишоффом, из коих одна содержит “технико-коммерческое” понимание смысла выражения uncialis у Иеронима; в особенно точной форме это толкование содержится в маргиналии Парижской рукописи (Ωj – правленый доминиканцами экземпляр середины XIII в.). В Новое время в связи с развитием научного подхода и всестороннего изучения позднеантичных и средневековых рукописей в рамках дипломатики выражение litterae unciales начинает восприниматься как эмоционально нейтральный палеографический термин, относящийся не к материалу или величине, а к форме букв (выражение применяется и к греческому письму). Главным теперь становится описание и объяснение разновидностей унциального письма в рамках комплексного изучения античной книжности, а не более простая, по существу, история слова, первоначальная мотивировка которого оказалась оттеснена и забыта. Несмотря на перемены в содержании и коннотативной сфере, некоторая преемственность в выражении “унциал” объясняется связующей ролью пассажа из Иеронимовых Прологов.
Copyright (c) 2026 https://creativecommons.org/licenses/by/4.0
Zur Überlieferung der Annalen und Historien des Tacitus
Настоящая статья подводит итог почти тридцатилетним исследованиям автора в области тацитовской текстологии. Гипотеза о независимой традиции гуманистических списков Ann. XI–XVI и Hist. I–V была высказана уже в 1834 г., однако решающие доказательства удалось найти лишь совсем недавно, при анализе написаний имени каннинефатов, маленького германского народа, активно поддержавшего восставших батавов в 69–70 гг. и поэтому часто упоминающегося в 4-й и 5-й книгах “Историй”. Исчезнувший архетип был написан, по-видимому, каролингским минускулом и принадлежал венецианскому сенатору Франческо Барбаро; он содержал любопытные варианты на полях и между строк.
Quellenangaben und Namenszitate in der plinianischen Geographie
В статье применен статистический подход к неоднократно обсуждавшемуся, но не получившему удовлетворительного решения вопросу об источниках географических книг (III–VI) “Естественной истории” Плиния. Можно говорить о пяти греческих (Эратосфен, Тимосфен, Полибий, Артемидор, Исидор) и трех римских (Варрон, Агриппа, Корнелий Непот) главных источниках – подразумевая под ними относительно часто используемых авторов. Вполне возможно, что из них Тимосфен был доступен Плинию через посредство Артемидора и Исидора, но нет причин сомневаться в прямом обращении к другим названным авторам. Как правило, они использовались для определенной специфической информации (например, данные о расстояниях или о регионах, с которыми тот или иной автор был тесно связан биографически). При обращении к римским авторам – особенно Августу, Агриппе, Варрону, Катону Старшему – играли роль и патриотические чувства. В композиционном отношении Плиний, по-видимому, не следовал какому-либо литературному источнику – структура его повествования для этого слишком непоследовательна. Перипл он мог заимствовать из карты мира Агриппы, используя ее портативную копию.
Πραότης as an Emotion in Aristotle’s Rhetoric
В посвященный эмоциям обзор во II книге “Риторики” Аристотель включил раздел о πραότης. Это психологическое состояние он описывает как противоположность гневу. Обычное понимание πραότης как ‘спокойствие’ (или как ‘обретение спокойствия’) вызывает недоумение: каким образом ‘спокойствие’ можно считать эмоцией? Автор статьи стремится показать, что πραότης подразумевает состояние, проистекающее из возросшего самоуважения, когда разгневанное лицо получило подобающее удовлетворение. Подобное эмоциональное состояние – это скорее уверенность в себе и сопутствующая ей доброжелательность, нежели простое спокойствие.
How Propositions Begin: Towards an Interpretation of ὑπόθεσις in Plato’s Divided Line
Статья посвящена вопросу о значении слова ὑπόθεσις в пассаже из “Государства” Платона (510 с – 511 а). Рассматриваются прежде всего место этого рассуждения в контексте ранней греческой математики и его внутренняя логическая структура. Маловероятно, что здесь подразумевается ссылка на какие-либо сложные метаматематические качества греческой математики, взятой как целое (например, что вся она зиждется на ряде не нуждающихся в обосновании принципов): едва ли такие соображения должны быть очевидны Главкону, как и нет уверенности в том, что воззрения греческих математиков в эту эпоху были столь однородны. Далее, автор стремится показать, что две основных части пассажа более тесно связаны между собой, чем это обычно выглядит в переводах, и соответственно весьма тесной выступает связь между обращением математиков к “гипотезам” и их обращением к чертежам. Наконец, высказывается предположение, что в данном специфическом контексте ὑπόθεσις указывает на предшествующий рассмотрению каждой теоремы акт начертания определенной фигуры, сопровождаемый формулировкой относящихся к этой фигуре предварительных утверждений.
Scylax’ Circumnavigation of India, and Its Interpretation in Early Greek Geography, Ethnography and Cosmography, II
В античной литературе одни и те же реалии и псевдореалии относятся то к Индии, то к Эфиопии, то к Ливии. В основе этой путаницы лежит, по-видимому, тот факт, что эфиопами были названы индийские дравиды, о которых сообщал побывавший в Индии Скилак. Наряду с обычными недоразумениями можно отметить сознательную тенденцию локализовать в западной Ливии ряд изначально связанных с Индией сообщений о диковинных племенах и животных. Такая тенденция, очевидно, связана с географическими теориями, согласно которым Индия, поскольку Земля круглая, столь близко подходит к западной Ливии, что образует с ней единый массив суши.
Encore une fois à propos de l’origine de la formalisation de raisonnement chez les Grecs
В публикуемом посмертно докладе, прочитанном на конференции FIEC в 1994 г., автор приводит ряд дополнительных соображений в защиту ранее высказанной им в монографии “Культурный переворот в Древней Греции VIII–V вв до н. э.” точки зрения, согласно которой первыми начали строить цепочки силлогизмов греческие геометры. Примитивные дедуктивные доказательства можно обнаружить уже у Фалеса, хотя противники защищаемой точки зрения ссылаются на то, что во фрагменте Евдема Родосского о Фалесе сказано, что он ἔδειξε свои теоремы, а не ἀπέδειξε. Этот аргумент нельзя считать состоятельным: Евдем употребляет глагол ἔδειξε и в отношении строгих доказательств Гиппократа Хиосского. Поддерживается также соображение М. Кавена: если не принять открытия Фалеса в первой половине VI в., остается слишком мало времени для развития геометрии до того очень высокого уровня, который мы видим у Гиппократа Хиосского в середине V в. Наконец, обследование всего корпуса текстов греческой письменности, которое стало возможным с помощью электронного “Тезауруса греческого языка”, подводит к выводу, что основные термины геометрических доказательств восходят к обыденной и поэтической лексике и, скорее всего, взяты геометрами именно из нее, а не возникли в ходе философских дискуссий, как пытался показать А. Сабо.
Геродот относит возникновение греческой колонии в Навкратисе ко времени фараона Амасиса (570–526 гг. до н. э.). Обычно считается, что археология опровергла Геродота, поскольку из принятой системы датировки архаической керамики следует, что колония была основана в конце VII в. до н. э. Однако рассмотрение совокупности археологических и исторических данных подводит к выводу, что Геродот прав, а в системе датировки по керамике кроется ошибка. Материалы Навкратиса (а также Селинунта и Смирны) побуждают заключить, что основанная на керамике хронологическая система должна быть сдвинута вниз от рубежа VII–VI вв. на 25–35 лет.
Das Mitleid der Götter und der Philosophen
Сострадание как сочувствие и действенная помощь, оказываемая людьми друг другу, оценивалось античной традицией в целом положительно, однако есть и особенности, проявляющиеся в позиции некоторых философов, а кроме того – в отношении богов к людям, как их изображают поэты или философы. Если в гомеровском эпосе боги могут сочувствовать людям и из сострадания помогать им, то в греческой трагедии подобные порывы обитателям Олимпа чужды; тем важнее сострадание и взаимная поддержка между людьми. В некоторых (преимущественно поздних) текстах речь идет о божестве ῎Ελεος, упоминается даже его алтарь. В риторике V в. до н. э. вызвать сострадание – обычная цель судебного красноречия, но Сократ у Платона и позже Аристотель не приемлют эту практику. Кто заслуживает сострадания в глазах философов? Для Платона это те, кто, несмотря на свои достойные качества, попали в беду, а также дети-сироты. В “Законах” Платон говорит о сострадании как божественной функции. В одном случае его воплощает даймон, личный дух-защитник, спасающий человека от злой судьбы (задуманное убийство приводит лишь к ранению жертвы). В другом месте Платон говорит, что боги из сострадания к тяжелой жизни людей для передышки устроили им праздники и поручили их Музам, Аполлону и Дионису. Определение сострадания впервые дает Аристотель: его вызывает тот, кто незаслуженно попал в беду, а относится оно – наряду с вожделением, гневом, завистью – к эмоциям (πάθη) души. Об Эпикуре традиция сообщает (в изложении Диогена Лаэрция), что он положительно оценивал сострадание. Для стоиков, как и для Аристотеля, сострадание принадлежит к эмоциям; но так как они считали высшей целью невозмутимость (ἀπάθεια), то сострадание, как порок и болезнь души, ими осуждалось. Так полагали Зенон, Хрисипп, Сенека, Эпиктет; исключение являет собой только Марк Аврелий, позитивно оценивающий сострадание. У христиан, в противоположность стоикам, сострадание и жалость как между людьми, так и со стороны бога имеют решающее значение; в подобном духе высказывался уже Филон Александрийский. Такие философы-платоники I–II вв., как Плутарх и Алкиной, одобряют сострадание как естественное чувство по отношению к ближнему. Напротив, неоплатоник Плотин (как и стоики) видит в нем беспокойство души, ведь каждая эмоция мешает людям достичь основной для Плотина цели – всецело обратиться к духовному, вплоть до слияния с богом. Несмотря на подобный ригоризм, в жизни Плотин с готовностью помогал ближним и брался за общественные и политические задачи. Его ученик Порфирий в своих сочинениях частично примыкает к позиции Плотина, но чаще отмечает, что гуманное, сострадательное поведение неотделимо от человеческой природы. В заключение рассматривается божественное сострадание в трактовке некоторых философов-неоплатоников. Помимо Порфирия и Ямвлиха интересны прежде всего Юлиан и Плотин: оба они опираются на высказывание Платона в “Законах”, что боги основали для нас праздники как целительную передышку. Юлиан придает этому месту новое звучание, причисляя к богам Гелиоса, который важен для его теологических воззрений. Плотин же перетолковывает платоновский пассаж совершенно по-другому: как он пишет, Зевс из сострадания дал людям – воплотившимся душам – смертные тела, чтобы они в потустороннем мире (между инкарнациями) могли отдохнуть от тягостного пребывания на Земле. Смерть здесь – не путь во тьму Аида, как у Гомера, а переход к жизни и свету.
Hyperborei vol. I–X auctores alphabetico ordine dispositi
Prosopographia classica Petropolitana (PCP)
Bibliotheca classica ставит перед собой задачу создания базы данных с краткими биографиями антиковедов, судьбы которых на протяжении трех последних столетий тесно связаны с Петербургом. Предполагается ради охвата большого круга лиц создать не столько обстоятельные и индивидуально написанные, сколько легко обозримые и надежно выверенные статьи, облегчающие дальнейшие биографические разыскания.
BIBLIOTHECAE CLASSICAE QUORUNDAM PROPOSITORUM DESCRIPTIONES BREVES
Zu einem bibliographischen Projekt der Bibliotheca Classica Petropolitana: Indices zu ŽMNP (Zeitschrift des Ministeriums für Volksbildung)
Журнал Министерства Народного Просвещения (ЖМНП) издавался с 1834 по 1917 г. Помимо официальной части, где публиковались распоряжения и приказы Министерства Народного Просвещения, в нем печатались статьи по философии, истории (русской и всеобщей), истории образования, рецензии на новые книги и т. д. В 1873 г. в журнале был образован отдел классической филологии. В рамках библиографического проекта Античного кабинета начато составление разнообразных указателей к статьям, посвященным классической древности. Краткие резюме и индексы (по областям антиковедения, античным и новым авторам, географическим именам и проч.), составляемые автором статьи, призваны облегчить пользование богатствами важнейшего журнала дореволюционной России.
Alexander I. Zaicev und die westliche Forschung
Статья знакомит читателей, не владеющих русским языком, с жизнью и творчеством петербургского филолога-классика А. И. Зайцева (1926–2000), чьи труды в настоящее время сравнительно мало известны на Западе. Благодаря необъятной эрудиции А. И. Зайцев еще в молодые годы приобрел славу всезнающего мудреца. Его научные интересы охватывали индоевропейское литературоведение, языкознание, фольклористику, греческую философию и науку, религию и мифологию, политическую историю и эпиграфику. Каждая изданная им работа представляет собой результат многолетних тщательных исследований. Весь арсенал знаний использовался при разработке таких ключевых для Зайцева тем, как становление греческой цивилизации, происхождение гексаметра, исследование мифа и волшебной сказки. Ставя самые широкие культурно-исторические проблемы, Зайцев всегда опирался при их решении на традиционную филологическую интерпретацию текста. Традиционализм в сочетании с готовностью постоянно учиться новому, подвижническое отношение к науке сделали А. И. Зайцева примером для его многочисленных учеников.
Projekt “Nachträge zum Glossarium von du Cange”
В Петербургском филиале Архива РАН (фонд 126, оп. 2, № 1–50) находятся материалы Комиссии РАН по русско-византийским связям и Комиссии РАН по переизданию Словаря среднегреческого языка Дюканжа (существовала с 1 июня 1918 г. по 30 марта 1930 г.). Хлопоты по утверждению Комиссии начались 5 февраля 1923 г.; первое заседание состоялось 11 апреля того же года; работы продолжались до 1929 г. За это время усилиями ученых, живших в разных городах, была создана картотека, которая насчитывает 28 679 карточек с выписками из отобранных Комиссией 47 византийских писателей. Словарь был задуман как отражающий специально особенности среднегреческого языка; общеупотребительные слова включать не планировалось. С самого начала возглавлявшему Комиссию академику Ф. И. Успенскому в координации работ помогал профессор В. Н. Бенешевич, впоследствии член-корреспондент АН, трагически погибший в 30-е гг. Он вел переписку с сотрудниками, согласившимися принять участие в проекте, но далеко не всегда проявлявшими образцовую исполнительность. К числу таких талантливых, энциклопедически образованных и в силу широты своих интересов отвлекающихся на другие темы ученых относится Владимир Борисович Шкловский, брат писателя Виктора Шкловского, погибший в начале 30-х гг. на Соловках. В статье публикуются два его письма (28 апреля 1926 г. В. Н. Бенешевичу и 28 марта 1929 г. И. И. Соколову). Больше всего карточек представил в Комиссию Борис Константинович Ордин, о котором известно чрезвычайно мало. Он расписал 16 авторов; в архиве сохранились 15 682 карточки и две тетради, в которых он записывал возникавшие по ходу работы вопросы и ответы В. Н. Бенешевича. Тетради позволяют увидеть, как проходила работа в Комиссии, какие вопросы обсуждались по существу, какие принимались решения в каждом конкретном случае. Сохранившиеся официальные протоколы Комиссии (фонд 126, оп. 2, № 3) такой информации, естественно, не включают. Как можно видеть, среди обсуждавшихся вопросов некоторые представляют собой несомненный интерес, например, реконструкция формы именительного падежа, особенно "исконных" для Малой Азии имен, таких как ᾽Ιοῦ, которое встречается в надписях начиная с IV в. до н. э. В 1928 г. академик Ф. И. Успенский умер. Комиссия просуществовала еще несколько месяцев и была закрыта. В. Н. Бенешевич через 7 лет после этого был расстрелян. Все годы своего существования Русско-византийская комиссия влачила трудное, в том числе и с финансовой точки зрения, существование. Тем не менее, благодаря созданию проекта "Дополнений к словарю Дюканжа" академику Ф. И. Успенскому удалось на какое-то время поддержать коллег-византинистов и филологов-классиков. За эти годы было собрано почти 30 000 дополнений и расписаны многие темы византийских историков, произведения которых самому Дюканжу были неизвестны. Поскольку расписывались по преимуществу поздневизантийские писатели, в материалы будущего словаря попало немало турецких заимствований, а также сведений по истории Древней Руси, по топонимике и по социолингвистической ситуации поздневизантийского времени. В ИЛИ РАН при поддержке гранта Президиума СПбНЦ РАН с 2002 г. осуществляется работа по подготовке картотеки к изданию. В проекте принимали участие покойный Михаил Шмельевич Файнштейн и О. А. Барынина; лингвистическая обработка материалов проводится автором данной заметки и Е. С. Варгановой.
Elias Bickermann: Erinnerungen an einen großen Althistoriker aus St. Petersburg
Элиас Бикерман (1897–1981) принадлежит к числу оригинальнейших и одновременно ученейших историков античности. Уроженец Кишинева, он вырос в Санкт-Петербурге, где получил хорошее гимназическое образование, а затем во время Первой мировой войны учился в числе прочих у М. И. Ростовцева. В 1922 г. он с семьей эмигрировал через Польшу в Берлин, где спустя четыре года защитил под руководством У. Вилькена диссертацию Das Edikt des Kaisers Caracalla in P. Giss. 40. В 1929 г. он защитил следующую диссертацию, представлявшую собой исследования по античной документальной истории. Одиннадцать лет, проведенных в Берлине, и тесные связи с крупными немецкими учеными наложили свой отпечаток на его методы и научную этику. Он всегда с воодушевлением говорил о берлинских годах. В 1933 г. Бикерман покинул Германию и получил место в École des Hautes Études. В парижский период вышли его самые знаменитые труды: Der Gott der Makkabäer (1937) и Institutions des Séleukides (1938). Его учителю Ростовцеву после долгих усилий удалось добиться для него визы в США, и в последний момент (летом 1942 г.) Бикерман успел туда выехать. В 1952 г. он стал преемником профессора древней истории В. Л. Вестермана в Колумбийском университете в Нью-Йорке; в 1967 г. вышел на пенсию. Исследования Бикермана отличаются оригинальностью, фундаментальным знанием источников и стилистическим мастерством. Часть его статей вышла в трехтомном издании Studies in Jewish and Christian History, другие — в посмертно изданном сборнике Religions and Politics in the Hellenistic and Roman Periods. Еще одно важное исследование — Chronology of the Ancient World (1975). Существенная для понимания его работы как историка античности книга The Jews in the Greek Age вышла за рамки простого суммирования значительной части трудов его жизни. Библиография Э. Бикермана на 1985 г. насчитывала 319 наименований. Его труды дали импульс исследованиям во многих областях науки, не в последнюю очередь в России, где был переведен ряд его сочинений. Благодаря им стимул получила не только древняя история, но также и дидактика и теология. Особенно глубоким надо признать его понимание религиозных феноменов и тесной связи между религией и политикой в античности. В научных работах Бикермана отчетливо ощущается как связь с еврейской традицией, так и интерес к раннему христианству.
Erich Diehl – Lebensbild eines deutschen Altphilologen aus dem Osten Europas
Профессор Эрих Диль (1890—1952) родился в Динабурге (Латвия). Античную историю и классическую филологию он изучал в Петербурге под руководством М. И. Ростовцева, С. А. Жебелева, Б. В. Фармаковского и И. И. Толстого; затем работал в Санкт-Петербургском университете до приглашения в Томск в 1917 г. От своих учителей он перенял интерес к античной культуре Северного Причерноморья, принимал участие в раскопках. Его диссертация посвящена творчеству Каллимаха. В дальнейшем, проживая в Томске, Риге (1922), Познани (1939) и Йене (1945), Э. Диль не выпускал из поля зрения историю Причерноморья. К 1945 г. он в основном закончил, а к 1952 г. подготовил к печати задуманный еще в 1915 г. детальный индекс к Своду источников по Скифии и Кавказу (Scythica et Caucasica) А В. Латышевa и его сотрудников “Quellenbuch über Skythien und den Kaukasus in der Antike”. Деятельность Э. Диля в России, Латвии и Германии в 20-х — 40-х гг. XX в. была сильно отягощена политическими обстоятельствами; его стремление любой ценой сохранить для себя возможность научных занятий стало причиной конформнистского поведения, наложившего на него тень в общественном мнении. Среди коллег и студентов Диль также не пользовался популярностью. После его скоропостижной смерти 9 июня 1952 г. работа над изданием указателя к Своду источников по Скифии и Кавказу (или, как называл расширенное издание сам Диль, Scythica et Euxina), уже практически готового к публикации, остановилась, так как не нашлось никого, кто мог бы довести ее до конца. Лишь в 2000 г. машинописный вариант этого труда был обнаружен автором настоящей статьи в ходе библиографических исследований.
Max Weber und Michael Rostovtzeff: Kapitalismus, “Leiturgiestaat” und Kolonat in der Antike
В системе взглядов Макса Вебера (1864–1920) на античный мир, как она представлена в статье “Agrarverhältnisse im Altertum” (“Handwörterbuch der Staatswissenschaften”, ³1908), понятия ‘капитализм’, ‘государство литургии’ и ‘колонат’ входят в число ключевых. Опирающаяся на литургию монархия и колонат (т. е. удовлетворение нужд государства посредством налагаемой на частные лица обязанности исполнять за свой счет различные государственные задачи, как и прикрепление сельского населения к их участкам) являлись, по Веберу, “бюрократическими” соперниками античного капитализма, которые в конечном счете и одержали верх. В своей работе “Römische Agrargeschichte” (1891) он объяснял колонат исходя из правового, экономического и социального развития Рима. Впоследствии, после выхода в 1902 г. по-немецки трудов М. И. Ростовцева, посвященного истории государственной аренды в Риме и происхождению колоната, Вебер признал, что не только прикрепление к земле, но и литургия были явлениями, распространенными далеко за пределами Рима. Опираясь на взгляды Ростовцева, он стал считать ‘государство литургии’ (понимаемое как ‘идеальный тип’) основополагающей для древности формой организации государства. Насколько высоко Вебер ценил Ростовцева, видно из того, что он счел нужным передать ему написание статьи “Колонат” для “Handwörterbuch”, которую должен был писать сам, а позже предложил Ростовцеву заново осветить тему “Agrarverhältnisse” в 4-м издании “Handwörterbuch” (что не состоялось по условиям времени).
Antike, Rußland und Deutschland: Bekannte und unbekannte Zeugnisse aus dem Silbernen Zeitalter
Петербургское антиковедение тесно связано с русской и немецкой культурой. Ф. Зелинский, знаток театра, музыки и музыкального театра, оказал плодотворное воздействие на мастеров Серебряного века, способствуя, в частности, распространению в восточной Европе идей Ф. Ницше об античной трагедии и Р. Вагнера о музыке. Преломленные сквозь призму своеобразного восприятия Зелинского и его современников (в их числе Вяч. Иванова), эти идеи утратили черты национализма и индивидуализма и оказали сильнейшее влияние на поэтов, художников и музыкантов того времени. Семейные связи творцов и круг адресатов позволяют объединить в общем культурном контексте поздние картины Маргариты Волошиной, афоризмы и драмы Мищенко-Ате, музыку Георга фон Альбрехта. Серебряный век оказался столь полным жизни периодом, еще и сейчас приносящим свои плоды, не только благодаря рецепции античности в искусстве; не менее плодотворным стал глубокий диалог с немецкой словесностью. Мищенко-Ате своими драмами вносит вклад в переход от символизма к акмеизму, изобретая с помощью образов pudica oratio Петрония и очищающей флейты Пана особый язык, в рамках русской речи соперничающий с афористичным стилем Ницше и тем объявляющий войну лжи – болезни XX века. С другой стороны, ясность Ф. Зелинского и наглядность Вяч. Иванова – петербургских мастеров немецкоязычных эссе – были и остаются вызовом, целительным для немецкой филологической прозы.
Petr Nikitin, the Disciple of August Nauck
В статье рассматриваются взаимоотношения петербургского филолога-классика А. Наука и его ученика П. В. Никитина. Их тесное научное общение и дружба продолжались четверть века с 1867 по 1892 г. и оказали большое влияние на формирование научных и общественных взглядов Никитина. Во время Первой мировой войны он, будучи вице-президентом Императорской Академии наук, занял по отношению к немецким коллегам достойную русскую интеллигентную позицию и отстаивал их право оставаться членами ИАН невзирая на военное противостояние двух держав и неблагоприятное общественное мнение.
Korrespondenz Johann Jakob Bachofen und Ludolf Stephani
Статья посвящена научной переписке Иоганна Якоба Бахофена (Базель) и Лудольфа Стефани (Санкт-Петербург). Автор впервые публикует четыре сохранившиеся письма Стефани Бахофену. Письма Бахофена пока не обнаружены, однако их содержание в значительной мере поддается реконструкции. Пытаясь интерпретировать изображение на одной из ваз собственной коллекции в духе своей теории материнского права, Бахофен обратился за справками к нескольким специалистам, в том числе к Стефани. В первом из сохранившихся писем от 13/25 апреля 1869 г. Стефани благодарит Бахофена за присланную прорисовку, указывает на сходные сюжеты на других вазах и отмечает необходимость поиска литературных свидетельств, но, в отличие от Бахофена, не усматривает на вазе изображения свадьбы. Публикация изображения была осуществлена впоследствии Ф. Доммлером: сам Бахофен, очевидно не будучи уверен в своей правоте, этого не сделал. Стефани оказался одним из трех ученых, которым Бахофен в благодарность за оказанную ему помощь посвятил свою книгу Antiquarische Briefe. Письмо Стефани от 22 октября / 8 ноября 1880 г. содержит благодарность за посвящение. Выразив восхищение широтой научного кругозора своего корреспондента и признав остроумным предложенное им понимание pueri ium-cini как 'внебрачные дети', Стефани, однако, высказал пожелание, чтобы ium-cinius в указанном значении было еще где-нибудь засвидетельствовано, и воздержался от оценки более общих построений. Интересуясь вопросом о происхождении этрусков, Бахофен обратил внимание на изображение животного на принадлежавшем ему сосуде, который он считал этрусским. Полученная им консультация зоолога гласила, что животное относится к виду sus Aethiopicus, обитающему в Африке. По-видимому, в 1880 г. Бахофен попросил Стефани выяснить, нет ли сходных изображений на вазах из собрания Эрмитажа. Стефани в письме от 1/13 января 1881 г. сообщил, что просмотрел все вазы соответствующего времени, но не обнаружил на них ничего подобного, и указал на необходимость подвергать подобные интерпретации придирчивой критике. Стефани предстает ученым, умеющим поддерживать коллегиальный и вместе вполне светский тон в научной переписке. Он дружески одобряет то, что можно одобрить, и не высказывает своего отношения к тем спекуляциям Бахофена, которые выходят за рамки его непосредственной компетенции. Вместе с тем он дает своему корреспонденту ценные методические советы, указывая на те места, где построениям Бахофена не хватает опоры.
Der Althistoriker Philip Bruun zwischen St. Petersburg und Odessa
В XVIII и XIX вв. российские университеты создавались по примеру западноевропейских, которые и в дальнейшем служили им образцом. Длительные командировки, особенно в немецкие университеты, служили для будущих профессоров важным этапом их карьеры. Некоторые стипендиаты отправлялись в западные университеты поодиночке, причем для них подбирался наставник и составлялась подробная инструкция, касающаяся их занятий; других направляли в составе группы и в рамках определенной программы по специальности; иногда их принимали в специально созданных для этого институтах. В любом случае это было скорее продолжение регулярного образования, заложенного в России, чем начало самостоятельных трудов и исследований. Командировки, предписываемые, а иногда и организуемые государством, с одной стороны, были продуктивны, но с другой – в перспективе правительственной политики – не давали ожидаемых результатов, поскольку при этом многие преподаватели высшей школы вырабатывали представления об университетской автономии и о реформе политической системы в царской России, которые затем сказались, например, при провозглашении "Академического союза" во время революции 1905 г. В дальнейшем прошедшие стажировку в западноевропейских университетах русские ученые освобождались не только от опеки своего государства, но и от европейских "учителей". Когда М. И. Ростовцев был избран в 1914 г. членом-корреспондентом Прусской Академии наук, он, хотя и казался Эдуарду Майеру учеником немецкого университета, на самом деле был питомцем многонационального российского университета, еще молодого, но уже достигшего "совершеннолетия".
Der Weg zur Mündigkeit: Auslandsaufenthalte rußländischer Wissenschaftler im 19. und frühen 20. Jahrhundert
Klassische Philologen an der Universität Tartu (Dorpat, Jurjew) und ihre Kontakte zu St. Petersburg
Тартуский университет в дерптский период (1632 – нач. 1890-х гг.) по своему преподавательскому составу мог конкурировать с немецкими университетами. Места профессоров и доцентов занимали сравнительно молодые ученые, получившие хорошее образование. Многие дерптские выпускники позже продолжали свою карьеру за границей. Некоторые преподаватели (К. Моргенштерн и Ф. Нойе, позже Л. Мендельсон, В. Хершельман, В. Мальмберг и М. Н. Крашенинников) оставались в Тарту долгое время, другие приобрели там опыт, позволивший им впоследствии успешно работать в различных значительных университетах. Во 2-й половине XIX в., когда в деятельности преподавателей высшей школы все большую роль стала играть исследовательская работа, тартуские ученые располагали сравнительно большими возможностями для научных путешествий в Грецию, Италию, Малую Азию и Северное Причерноморье, а также для работы в библиотеках и музеях Европы. Собрание древностей Тартуского университета было скромным, однако богатая и компетентно составленная библиотека позволяла успешно обрабатывать собранные за пределами Тарту материалы. Несмотря на это, научную работу затрудняла удаленность университета от других научных центров: в дерптский период отсутствовали прочные связи с российской наукой, а необходимые контакты с Германией требовали много времени и значительных средств (последние выделялись правительством не в достаточной степени, и поездки обычно осуществлялись за счет самих командированных). Русификация Тартуского университета, переименованного в это время из Дерптского в Юрьевский (нач. 1890-х – 1918), нарушила традиции: на смену немецкоязычным преподавателям пришли русскоязычные, многие из которых рассматривали свою работу в Тарту как временную. Связи Тартуского университета с Петербургом, бывшие в дерптский период случайными и незначительными, делаются в юрьевский гораздо более тесными: преподавателями в Тарту становились как правило выпускники Петербургского университета, которые после его окончания проходили стажировку в немецких университетах.
The First Steps of St. Petersburg Classical Scholarship: An Academician Gottlieb Siegrfied Bayer (1694–1738)
Развитие в России исторического знания и становление науки истории, а в ее рамках и формирование науки об античности, было делом непростым и весьма длительным. По существу формирование исторической науки в России начинается лишь со времени петровских реформ, целью которых было форсированное усвоение достижений западноевропейской цивилизации. Ведущая роль в этом глобальном преобразовании выпала на долю новой столицы Российской империи – Петербурга. При этом решающий сдвиг в развитии науки и образования в России был связан с основанием в Петербурге Академии наук (1724–1725 гг.). Здесь, в первом эшелоне иностранных специалистов, приглашенных в новую Российскую Академию, оказался замечательный ученый-гуманитарий, выходец из Кенигсберга Готлиб Зигфрид Байер (1694–1738). Его по праву можно считать основоположником российской историко-филологической науки, в частности и антиковедения. Значение научного творчества Байера определяется разработкой им нового критического метода, равно как и практическим изучением таких актуальных тем, как историческая жизнь контактных зон Переднего Востока, этногенез скифов и других народов, населявших в древности Причерноморье, федеративное движение в античном мире, что делает его прямым предтечей современной науки об античности. Байер не мог еще создать в России преемственной научной школы, но то, что им было сделано, составляет важный исходный момент в формировании научной традиции и приготовлении сформировавшейся в XIX столетии Петербургской исторической школы.